Три силы — сошлись. Церковь (Серафим), интеллигенция (Краснов), власть (я) — в одном проекте. Не для политики. Для грамотности.
Это была — первая моя победа, которая ощущалась не как выживание, а как движение вперёд.
И всё — за один день. С утра — Сапожников. После обеда — Кашин с новостью о переводе Зубова. Вечером — Серафим с воскресной школой.
Один день. Три разговора. Три шага.
В Нижнеярске такие дни бывали раз в год. Здесь — сегодня один. Завтра — может быть, снова.
Я закрыл кабинет. Вышел. Ерофей ждал у крыльца.
— Домой, Павел Андреич?
— Домой, Ерофей.
Дрожки тронулись. Май, вечер, прохладно. Соборная площадь — пустая, подметённая. Колокол на соборе — ударил один раз. На вечернюю службу? На что-то другое? Я не знал, но звук — был спокойный, чистый, и в этом спокойствии было что-то, что напоминало мне: я сейчас в этом городе не только выживаю. Я — строю.
А это — другое ощущение. Совсем другое.
Глава 20
Мельников сломался первого июня.
Он продержался ровно две недели после того разговора у меня в кабинете — того самого, когда я выложил ему условия: никаких откатов, никаких слов Гордееву, «чистый лист», и — на всякий случай — угрозу блефовой «копией, которая уйдёт прокурору». Две недели он, видимо, ходил между двух огней: между страхом передо мной (который я ему внушил рассказами о письме прокурору в Казань) и страхом перед Гордеевым, который был привычным, ежедневным, живым в каждом его шаге. И в какой-то момент — страх перед Гордеевым перевесил. Это было предсказуемо. Нервный трус всегда выбирает того, кого боится давно и привычно, а не того, кого боится недавно и непонятно.
Я узнал об этом случайно — через три дня.
Четвёртого июня, ближе к вечеру, Сычёв пришёл в кабинет с тем выражением деликатной тревоги, которое у него обычно означало «плохую новость из тех, о которых лучше узнать поздно, чем вовремя». Сел. Поправил пенсне. Снял. Надел. Открыл рот. Закрыл. И — наконец — сказал:
— Павел Андреевич-с, мне сообщили… из надёжных уст-с… что Пётр Ильич Мельников три дня тому был у Тараса Лукича Гордеева. Не просто был — а провёл с ним больше двух часов. В кабинете. Наедине. После — выходил с лицом… не хорошим-с.
Пауза. Я смотрел на Сычёва — и не удивлялся. Почему-то я ждал этого с самого начала, и когда ждёшь плохого и оно приходит, — удивление сменяется каким-то странным спокойствием.
— Откуда эта информация, Фёдор Игнатьич?
— Из трактира «У Гордеева». Там-с… есть у меня человек, который иногда рассказывает мне за три копейки чая, кто к Тарасу Лукичу ходит и о чём разговоры. Не подслушивает — нельзя, двери толстые. Но видит и запоминает.