Не удержит.
Значит — нужно сделать так, чтобы удержала. На три тысячи рублей. Из которых полторы — чужие.
Я погасил свечу. За окном — тёмная мартовская ночь, ни звезды. Где-то далеко — Волга, скованная льдом. Но лёд уже трещит. Я слышу — не ушами, а тем чувством, которое тринадцать лет работы в ЖКХ развивает до звериного уровня: чувство надвигающейся аварии. Трубу прорвёт. Всегда прорывает. Вопрос — когда и насколько сильно.
В Нижнеярске я бы позвонил диспетчеру, вызвал бригаду и поехал спать.
Здесь — я сам диспетчер, сам бригада и сам труба.
Занятно.
Глава 9
Воскресный обед в доме Стрешнева — это, как я выяснил за три недели, ритуал. Не в религиозном смысле — в семейном: Глафира готовит с утра, Прохор расставляет парадную посуду, Дуняша — горничная, тихая девушка, которую я видел мельком и слышал ещё реже, — стелет белую скатерть и раскладывает серебро. И Аграфена Тихоновна приезжает — как стихийное бедствие, без предупреждения, но по расписанию: каждое воскресенье, к часу дня, в чёрном платье, с острыми глазами и запасом замечаний на неделю вперёд.
Двадцать третьего марта — четвёртое воскресенье Великого поста — она сидела на своём обычном месте, справа от меня, и смотрела, как я ем.
Меню — постное: грибной суп (из сушёных белых, густой, ароматный — Глафира готовила его так, что впору было подавать в ресторане, если бы рестораны в Бережанске существовали), гречневая каша на воде, солёные огурцы — бочковые, хрусткие, с укропом, — хлеб чёрный, квас. Ни мяса, ни масла, ни молока. Великий пост. Пятая неделя.
Я ел с аппетитом — не потому что постился (мне, Ракитину, пост был безразличен), а потому что Глафирина стряпня делала даже постную еду вкусной, и потому что тело Стрешнева после утреннего визита в управу требовало калорий с настоятельностью паровоза, требующего угля. Ел суп. Ел кашу. Ел огурцы. Пил квас.
Аграфена Тихоновна наблюдала. Молчала. Потом:
— Павлуша, — сказала она, и тон у неё был такой, каким следователь задаёт вопрос, ответ на который уже знает, — ты скоромного не просишь.
Пауза. Я продолжал есть.
— Ты ж всегда в Пост втихаря колбасу ел. Думал, никто не видит. Глафира видела. И я видела. И Лизонька — Царствие ей Небесное — видела и плакала.
Колбаса. Стрешнев — человек, который в Великий пост тайком ел колбасу. Для девятнадцатого века — не преступление, но и не пустяк: Пост — это серьёзно, это часть общественного договора, это то, что отличает приличного горожанина от безбожника, и купец первой гильдии, городской голова, который ест колбасу в Пост, — это скандал, если узнают, и позор, если знает тёща.