— Решил поститься как следует, Аграфена Тихоновна, — сказал я. — Довольно отступлений.

Старуха перекрестилась. Широко, истово — и на лице у неё было выражение, которое я видел уже дважды: когда я бросил мадеру и когда бросил трубку. Смесь изумления и подозрения. Чудо — или обман? Покаяние — или блажь?

— Чудеса, — сказала она. — Прямо чудеса. Мадеру бросил, трубку бросил, теперь постишься. Не к добру это, Павлуша. Или — к добру. Я уж и не знаю.

Анна, сидевшая слева, едва заметно улыбнулась — уголком рта, не поднимая глаз от тарелки. Николай — напротив — жевал огурец и делал вид, что не слушает, хотя уши у него порозовели: подросток, который слышит всё и притворяется, что ничего.

— К добру, — сказал я. — Обещаю.

— Обещает он, — проворчала Аграфена Тихоновна. Но я заметил: плечи у неё чуть расслабились. Как у человека, который хочет поверить — и почти верит.

После обеда — Аграфена Тихоновна ушла к внукам в комнату Анны, Николай исчез в свою, — я сидел в гостиной с чашкой чая (из чашки, с блюдца — усвоено намертво) и читал ведомости, которые принёс из управы. Стук в дверь.

— Папа, можно?

Анна. В руках — папка, картонная, завязанная тесёмкой. Села в кресло напротив — прямая, руки на коленях, тот же жест, что и десять дней назад, когда она пришла сказать «вы другой». Но глаза — другие: не тревожные, а решительные.

— Я хочу вам кое-что показать, — сказала она и развязала тесёмку.

В папке были рисунки. Акварель — на плотной бумаге, аккуратная, тонкая: цветы — фиалки, подснежники, ромашки, — с ботанической точностью, которая удивила меня: не салонная «живопись для девиц», а настоящие зарисовки, как из учебника. Виды города — Соборная площадь, вид на Волгу с обрыва, нижний город в тумане. Лицо Николая — карандашом, быстро, но похоже. И — ещё один рисунок, отдельный: кусок бересты под увеличительным стеклом, с клетками, нарисованными так детально, что я на секунду подумал — она видела это в микроскоп.

— Аннушка, — сказал я, и не соврал, — это прекрасно.

Она вспыхнула — быстро, коротко, как вспыхивают люди, которые не привыкли к похвале и не знают, что с ней делать. Потом — взяла себя в руки.

— Папа, — сказала она, — я хочу учиться. По-настоящему. Не в нашем епархиальном училище — я его окончила три года назад, и больше там нечему учиться. Я хочу в Петербург. На Бестужевские курсы.

Бестужевские курсы. Высшие женские курсы, основанные в семьдесят восьмом — три года назад, — профессором Бестужевым-Рюминым. Один из первых центров женского высшего образования в Российской империи. Естественное отделение, историко-филологическое, математическое. Я знал о них — из книг, из статей, из общей эрудиции: знаковое учреждение, из которого вышли десятки выдающихся учёных, педагогов, общественных деятелей. В двадцать первом веке это были бы «топ-10 вузов страны». В тысяча восемьсот восемьдесят первом — это было почти невозможное место для дочери уездного купца.