— Расскажи подробнее, — сказал я.

Анна посмотрела на меня — быстро, оценивающе, с тем выражением, которое я уже знал: она проверяла, серьёзно ли я, или это ловушка, или — третий вариант, который она не могла объяснить, — это новый отец, который действительно слушает.

— Естественное отделение, — сказала она, и голос её изменился: стал живым, быстрым, с тем блеском, который бывает у людей, когда они говорят о том, что любят. — Физика, химия, биология. Там преподают настоящие профессора — Бутлеров, Сеченов, Менделеев бывает с лекциями. Подруга Наташа Вершинина — мы вместе в училище учились — уже там, второй год. Пишет, что это… — пауза, — это другая жизнь, папа.

Другая жизнь. Девятнадцатилетняя девушка в уездном Бережанске — между кухней и церковью, между вышиванием и визитами, между «замуж» и «ждать» — хочет другой жизни. И рисует клетки бересты под увеличительным стеклом, потому что микроскопа у неё нет.

— Я подумаю, — сказал я. — Дай мне время. Это серьёзный разговор — деньги, переезд, условия жизни. Мне нужно всё обдумать.

Анна замерла.

— Вы серьёзно? — Тихо. Почти шёпотом. — Вы же всегда говорили — замуж, и точка.

Стрешнев говорил «замуж, и точка». Стрешнев не видел смысла в образовании для дочери. Стрешнев — купец, для которого женщина — это жена, мать и хозяйка, а курсы, физика и Менделеев — баловство, годное разве что для дворянских барышень, которым нечего делать.

А я — Ракитин. Я жил в мире, где женщины были министрами, директорами, профессорами. Где моя бывшая жена Марина работала главным бухгалтером строительного холдинга и зарабатывала больше меня. Где вопрос «должна ли женщина учиться» звучал как вопрос «должна ли рыба плавать».

— Я пересмотрел некоторые вещи, Аннушка, — сказал я. — Пересмотрел.

Она смотрела на меня — долго, не мигая, — и я видел, как в её глазах, тёмных, серых, стрешневских, что-то менялось. Не доверие — рано. Но — проблеск. Как свет в окне дома, который долго стоял тёмным.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду ждать.

Встала. Забрала папку. У двери обернулась:

— Папа… спасибо, что посмотрели рисунки. Вы раньше… никогда не смотрели.

Вышла. Я сидел и думал: Бестужевские курсы. Плата за обучение — рублей пятьдесят в год, если я правильно помню. Проживание в Петербурге — квартира, стол, проезд — ещё рублей триста-четыреста в год. При моих нынешних финансах — с долгом Цукерману, с обрезанными откатами, — это тяжело. Но не невозможно.

И это — правильно. Это единственное правильное решение, которое я могу принять в этой ситуации: дать умной девушке шанс, которого у неё не было при настоящем Стрешневе.