Записываем: «Анна — Бестужевские курсы — сентябрь. Найти деньги. Найти знакомых в Петербурге. Решить до лета».

Двадцать пятого марта — вторник — Николай пришёл из гимназии возбуждённый. Обычно он возвращался к четырём и поднимался к себе — молча, угрюмо, с портфелем, набитым учебниками, в которые он не заглядывал, — но сегодня влетел в кабинет, где я сидел над бумагами, и с порога:

— Папа! Виктор Альбертович дал мне книгу!

Виктор Альбертович Залесский. Учитель латыни и греческого. Двадцать девять лет, худой, бледный, лихорадочные глаза. Тайный народоволец — этого Николай, разумеется, не знал, да и я не знал наверняка, но подозревал: человек, который целенаправленно даёт литературу гимназисту, — это не просто учитель. Это — вербовщик. Может быть, не в прямом смысле — не в кружок и не к бомбам, — но в идейном: он формирует мировоззрение. Подбирает книги. Направляет мысли.

Николай протянул книгу — потрёпанную, в тёмном переплёте. «Записки из Мёртвого дома». Достоевский.

Я посмотрел на обложку — и испытал два чувства одновременно. Первое — облегчение: «Записки из Мёртвого дома» — легальная книга, не запрещённая, изданная при жизни автора. Достоевский — не Чернышевский. Каторжный опыт — не революционная программа. Книга мрачная, тяжёлая, но не подрывная. Второе — тревога: Залесский не случайно выбрал именно эту книгу для шестнадцатилетнего мальчика, который считает отца ограниченным купчиной и тянется к «справедливости». «Записки из Мёртвого дома» — это рассказ о том, как система перемалывает людей. Для впечатлительного подростка — это семена, которые потом прорастут чем угодно.

— Хорошая книга, — сказал я. — Прочти. А потом расскажи мне, что думаешь.

Николай просиял. Потом — осёкся.

— Вы… читали Достоевского?

Прокол. Стрешнев — настоящий Стрешнев — не читал Достоевского. Стрешнев не читал ничего сложнее «Московских ведомостей» и «Мёртвых душ», которые, вероятно, осилил наполовину. А я — Ракитин, который в студенческие годы прочитал всего Достоевского и написал по «Бесам» курсовую, — сказал «хорошая книга» с интонацией человека, который знает, о чём говорит.

— Читал, — сказал я. И понял, что отступать поздно.

— Когда⁈ — Николай смотрел на меня с выражением, с каким смотрят на человека, заявившего, что он бывал на Луне.

— Давно, — сказал я, проклиная себя. — В молодости.

— В молодости? — Карие глаза, золотые крапинки, материнские — смотрели с тем особенным подростковым недоверием, которое острее любого допроса. — Папа, вы же мне сами говорили, что книги — пустая трата времени. Что купцу нужно знать счёт и молитвы — и всё.