— Сколько?
— Не помню. Три рюмки. Или четыре.
— А голова сейчас — как?
— Болит, — сказал он. — Очень.
— Запомни это ощущение, — сказал я. — Это — цена. За каждый стакан — вот такое утро. И если пить регулярно — утро станет вечным. Я знаю, о чём говорю.
Ракитин — знал. Не по себе — по Серёге Капустину, по дяде Вите, по десятку знакомых, которые начинали с «рюмочки на дне рождения» и заканчивали в наркологии. И Стрешнев — знал, хотя не так: Стрешнев пил мадеру, не водку, но пил каждый вечер, и от этого «каждого вечера» была — Аграфена Тихоновна с её упрёками, и Анна с её презрением, и Николай, который считал отца — «ограниченным купчиной».
— Я не запрещаю тебе выпить рюмку на празднике, — сказал я. — Тебе шестнадцать. Ты не ребёнок. Но — рюмку. Одну. И знать свою меру. Потому что человек, который не знает своей меры, — раб стакана. А раб — не человек.
Николай молчал. Смотрел на меня — и в его глазах, постепенно, как туман рассеивается, — вместо страха появлялось что-то другое. Не понимание — ещё нет. Но — слушание. Он слушал. Впервые — не нотацию, а разговор.
— Папа, — сказал он, — вы правда другой стали.
— Может быть, — сказал я. — А может, я всегда таким был. Просто не показывал.
Неправда. Чистая неправда — Стрешнев никогда таким не был. Но Николаю эта ложь была нужна больше, чем правда, — потому что правда означала бы, что его отец умер и его место занял чужой человек, а ложь означала — отец изменился к лучшему. И второе — можно пережить.
Николай кивнул. Допил чай. Встал.
— Спасибо, — сказал он. — За то, что… не ударили.
Вышел. Я сидел за столом и думал: не ударил. Три недели в девятнадцатом веке — и «не ударил ребёнка» считается подвигом. Что за мир. Что за время. Что за жизнь.
Потом подумал: но ведь и в двадцать первом веке «не ударил» — не всегда очевидное решение. Для многих — не очевидное. Во все времена.
Ладно. Хватит философии. Дамба не починится от рефлексии.
Двадцать восьмой день в чужой жизни. До паводка — неделя. Может, полторы. Лёд на Волге трещит.
Глава 10
Кашин получил циркуляр двадцать девятого марта — вечером, с нарочным из губернского города, в плотном конверте с сургучной печатью, которую он сломал толстыми пальцами и бросил в корзину у стола.
Циркуляр был короткий — три абзаца канцелярским почерком — и недвусмысленный: «По высочайшему повелению… усилить наблюдение за лицами, состоящими под гласным и негласным надзором полиции… произвести обыски у тех, кто внушает подозрение в причастности к преступным замыслам… арестовать тех, при ком будут обнаружены запрещённые издания, прокламации или переписка с известными злоумышленниками…»