Город. Маленький город, где каждый шаг — на виду, каждый визит — событие, каждое отклонение от нормы — сплетня. Я побывал в больнице четыре дня назад — и Морозкин уже знает.

— Ездил, — подтвердил я.

— Вот диво, — сказал Морозкин. Ровно. Без удивления. Голубые глаза — на мне, оценивающие. — Тарас Лукич говорил, вы больниц боитесь. Брезгливы, мол.

Тарас Лукич. Гордеев. Значит, Морозкин знает, что говорит Гордеев, — и передаёт мне, чтобы я знал, что он знает. Многоходовка. Тихий голос, аккуратная борода, голубые глаза — и под всем этим — расчёт, терпеливый, старообрядческий, десятилетний.

— Тарас Лукич много чего говорит, — сказал я. — А я — делаю.

Пауза. Морозкин смотрел на меня — секунду, две, три, — и потом на его лице произошло нечто, что я бы не заметил, если бы не смотрел внимательно: уголок рта чуть дрогнул. Едва заметная улыбка — не дружелюбная и не враждебная, а — оценочная. Как улыбка шахматиста, который увидел неожиданный ход.

— Занятно, — сказал Морозкин. — Ну, дай Бог, Павел Андреевич. Дай Бог.

Я взял чай. Кивнул. Вышел.

На улице — мартовский ветер, серое небо, запах навоза и печного дыма. Я шёл по Торговой и думал: Морозкин — не союзник. Пока. Морозкин — наблюдатель. Он смотрит на «нового Стрешнева» и решает: стоит ли ставить на эту лошадь? Он ненавидит Гордеева — и ищет того, кто поможет ему свести счёты. Но ставить на слабого — не в его правилах. Сначала — убедиться, что лошадь бежит.

Досье:Морозкин Савва Парфёнович. 34 года. Купец 2-й гильдии. Старообрядец. Расчётлив. Терпелив. Злопамятен. Ненавидит Гордеева — но ждёт. Чего ждёт? Момента. И — человека, который этот момент создаст. Потенциальный союзник — если доказать, что я не Гордеевский ставленник, а самостоятельная сила. Ценность: деньги (капитал 25 000), честность (старообрядческая этика — слово = контракт), терпение. Слабость: осторожность. Он не прыгнет первым. Нужно — чтобы прыгнул я. И приземлился.

Дома — вечер, свеча, дневник. Подвожу итоги дня и недели:

Вебер — есть. Записка — есть. Медицинская программа — есть. Денег на неё — нет. Но есть план, есть человек, есть документ, который можно показать думе.

Морозкин — присматривается. Не мой — но и не Гордеевский. Ждёт.

Гордеев — давит. Мельников — нервничает. Цукерман — молчит, но придёт.

Дамба — всё ближе. Паводок — через две недели. Справка от Потапова — наконец пришла, лежит на столе в управе, и то, что в ней написано, подтверждает худшие опасения: «Брёвна нижней дамбы — гнилые, требуют полной замены. Высота — два аршина. При уровне воды свыше двух аршин — не удержит-с».