— Вы об этом думаете, Савва Парфёнович?

— Я часто об этом думаю. У меня самого — лавка в верхнем городе, кафтаны из хорошего сукна, двое приказчиков. Но если бы мой прадед не ушёл из деревни — я бы сейчас так же пахал. И поэтому — когда я смотрю на поля, мне всё время кажется: что-то здесь неправильно. Не в крестьянах — в устройстве.

— В устройстве — да.

— И я думал: если мы построим кирпичный завод — мы же будем брать рабочих из этих самых деревень. Не только из Глинок — из окрестных. Мы будем платить им деньги. Не много — по пятнадцать-двадцать копеек в день в начале, но это — больше, чем они получают с земли за такой же день. И — они будут отходить от земли. Не совсем, а — на межсезонье: зимой, весной до пахоты, осенью после уборки. И через десять лет — у них будут деньги, которых у них не было. И у их детей — школа, какая-нибудь приходская. И через двадцать-тридцать лет — они уже не крестьяне, а — что-то другое. Рабочий класс.

— Вы правильно видите, Савва Парфёнович. Именно так это и работает — там, где это работает. В Англии — сначала шерстяные мануфактуры, потом — заводы, потом — рабочие с правами. В Германии — то же самое. В России — будет так же. Вопрос только — когда и с какой скоростью.

— И мы — ускоряем?

— Мы — ускоряем. Локально. В Бережанске. Один завод — это маленький толчок. Но если завод есть — через пять лет будет второй, через десять — третий, через двадцать — небольшой промышленный район. И крестьяне вокруг — будут частично рабочими.

Морозкин кивнул. Помолчал. Потом сказал тихо:

— Я, Павел Андреевич, начинаю понимать, что вы — не просто «голова». Вы — задумали что-то большое. Не Бережанск починить. А — другое.

— Что другое?

— Я ещё не понимаю точно. Но — другое. Не ремонт старого. А — построение нового.

Я посмотрел на него. И — в первый раз за все дни, что мы знакомы, — подумал: Морозкин понимает. Не в деталях. Не в конкретных образах — он не знает о Нижнеярске, о двадцать первом веке, о всех тех планах, которые я держу в голове. Но — в общем смысле. Он понимает, что я не только латаю дыры. Что я — хочу строить.

И эта понимание — было одним из самых ценных признаний, которые я получил за всё время.

— Савва Парфёнович, — сказал я, — я сейчас развёрну чертёж. Хотите — я расскажу вам про печь?

— Хочу.

Я развернул лист. Ерофей ехал впереди, правил лошадьми, не прислушиваясь. Мы с Морозкиным склонились над листом.

— Это — вид сверху. Круг — это сама печь. Она состоит из двенадцати камер, которые соединены между собой проходами. Сырой кирпич — загружается вот здесь, в одну камеру. Огонь — горит вот здесь, в другой, на противоположной стороне. Между ними — камеры, в которых кирпич постепенно прогревается, сушится, начинает обжигаться. После зоны огня — камеры, в которых готовый кирпич постепенно остывает. И когда он остыл — его выгружают. А освободившуюся камеру — снова загружают сырым. Огонь движется по кругу, медленно, из камеры в камеру, и печь работает непрерывно. Без остановок. Дни, недели, месяцы. Пока есть сырой кирпич и есть топливо, печь — не останавливается.