Морозкин смотрел на меня долго. Очень долго. Наверное — полторы минуты, которые для меня тянулись как полчаса. Потом — сказал тихо:

— Слово — дороже денег, Павел Андреевич.

— Я знаю. Поэтому и прошу. Деньги — можно занять. Слово — нельзя.

Он помолчал ещё. Потом — встал. Подошёл к окну. Посмотрел в темнеющее небо над Бережанском. Потом — обернулся ко мне.

— Павел Андреевич, я — старообрядец поморского согласия. Мы дорожим словом больше, чем люди других толков. Для нас слово — это то, что связывает человека и с общиной, и с Богом. Поэтому я — не могу дать слово быстро. Мне нужно подумать. Посоветоваться — не с людьми, нет, у меня среди людей совета нет: в Бережанске нет никого, кто бы мог мне дать совет по такому делу. С собой. Со своей совестью. Со своей верой. С памятью об отце и деде, которые тоже торговали, но никогда не вступали в такие крупные партнёрства — они всегда держались сами по себе, и именно поэтому наша семья до сих пор существует.

Я кивнул. Я не собирался торопить.

— Сколько вам нужно времени?

— Три дня. Я дам ответ через три дня. Приходите — или я приду. Договорились?

— Договорились.

— И, Павел Андреевич — знайте. Я уважаю вас больше, чем любого человека, которого встретил за последние десять лет. Я видел, как вы работаете. Я видел ваш паводок. Я видел, как вы разговариваете с людьми — и с купцами, и с крестьянами, и со мной. Я видел, что вы — честный и — редкость ещё большая — что вы думаете не только о своей пользе. Это — уже очень многое. Но — три дня. Мне нужно понять — я готов это делать не как торговец, а как соратник. Это — разные вещи.

— Понимаю, Савва Парфёнович.

— Тогда — до пятницы.

Мы пожали руки. Его рукопожатие — было твёрдое, честное, но в нём была та особая старообрядческая сдержанность, которая говорила: «Я не дал слово, пока не дал». Он проводил меня до двери. У двери — ещё раз посмотрел на меня и сказал:

— Павел Андреевич, я — вам верю. Уже сейчас. То, что я думаю три дня, — это не потому, что я вам не верю. Это потому, что я хочу дать слово на всю жизнь. А такое слово — не даётся за час разговора.

— Я понимаю.

Я вышел на лестницу. Спустился. Ерофей ждал у дрожек.

— Домой?

— Домой.

Мы поехали. По тёмной Торговой, мимо закрытых лавок, мимо Соборной площади, к моему дому. Я сидел в дрожках, и руки мои — наконец — перестали дрожать. Не от успокоения — от усталости. Сегодня я выдержал два самых тяжёлых разговора за все девяносто два дня в этом теле. С Гордеевым — и с Морозкиным. Первый — боем. Второй — просьбой.

И в обоих — я, кажется, добился того, чего хотел.