А в этом городе, в этой тёмной июньской ночи — я. Один. У окна кабинета в управе, с погасшей свечой, с папкой в ящике, с планом в голове. С надеждой. С тревогой. С какой-то странной, спокойной уверенностью, что завтра будет новый день, и в этот новый день — снова будет работа.

Я подумал о Ракитине. О Нижнеярске. О квартире, где на зеркале висела ёлочка-освежитель. О книге про городское самоуправление, которая лежала на пассажирском сиденье, когда фура. О Марине, бывшей жене. О Стёпе Лебедеве, коллеге, с которым я играл в покер по пятницам.

Всё это — было в другой жизни. Далеко. Непостижимо далеко. И — возможно, я никогда туда не вернусь. Может быть, я здесь навсегда, в этом теле, в этом городе, в этой стране. И тогда моя задача проста: построить здесь что-то такое, что будет стоить того, чтобы быть построенным.

Кирпич. Школу. Больницу. Газету. Завод. Город. Страну.

Невозможно. Всё — невозможно. Но — я начал.

И если через десять лет, через пятнадцать, через двадцать — если в Бережанске будет стоять кирпичный завод, работать воскресная школа, выходить еженедельная газета, принимать сорок пациентов в расширенной больнице, если Анна станет естественницей, Николай — юристом или врачом, Морозкин — моим партнёром в двух десятках проектов, Сычёв — правой рукой нового поколения, — тогда, может быть, это стоило всех усилий. И даже больше: стоило самой моей прежней жизни, которую я потерял в той аварии на трассе двадцать четвёртого года.

Я посмотрел на Соборную площадь, на фонарь, на тень столба, на пустой булыжник. Тишина — плотная, живая, дышащая.

— Ладно, Бережанск, — сказал я тихо, почти шёпотом, обращаясь не то к городу, не то к себе самому, не то к тому, кто, может быть, слушал: Бог, судьба, случай, моё собственное подсознание. — Поехали.

Я взял свечу — она ещё горела, её хватит, чтобы дойти до дверей. Закрыл окно. Пошёл к выходу.

В дверях — остановился. Обернулся. Посмотрел на кабинет. Стол с зелёным сукном. Стопка папок. Потайное отделение в тумбочке. Чернильница с бронзовой крышкой. Портрет нового императора на стене, без траурной ленты (её сняли неделю назад по официальному распоряжению — сорокоуст давно закончился).

Мой кабинет. В Бережанске. В тысяча восемьсот восемьдесят первом году.

— До завтра, — сказал я кабинету. И вышел.

Я спустился по лестнице. Сторож Никифор — старик лет семидесяти, бывший солдат, с седыми усами и одним выбитым зубом спереди — встал при моём появлении.

— Доброй ночи, Павел Андреевич.

— Доброй ночи, Никифор. Спасибо за службу.

— На том стоим, батюшка.