А если не хватит — если паводок потребует большего, если дамба потребует дополнительных работ, если случится пожар, или эпидемия, или ещё что-нибудь, — денег не будет. Совсем.

Я сидел и считал — в уме, на бумажке, на пальцах, — и каждый вариант упирался в одно и то же: полторы тысячи Мельникову. Это были деньги, украденные у города Стрешневым и Гордеевым, — деньги, которые должны были пойти на ремонт ратуши, но пошли бы в карманы. И теперь я должен был решить: отдать их ворам — и сохранить хрупкий мир, — или забрать их для дамбы — и получить войну.

Выбор, если подумать, был очевидным. Но «очевидный» и «лёгкий» — это два разных слова.

Сычёв стоял в дверях. Он ждал — тихо, терпеливо, пожёвывая яблоко, — и по его лицу я видел: он знал, о чём я думаю. Он всегда знал.

— Фёдор Игнатьич, — сказал я, — есть проблема.

— Знаю, Павел Андреевич-с, — сказал Сычёв. И после паузы — осторожно, как человек, который наступает на минное поле: — Из трёх тысяч свободных — полторы обещаны Петру Ильичу Мельникову. На ремонт ратуши. С вашего… с прежнего согласия-с.

«С прежнего согласия». Красиво сказано. «С прежнего» — то есть не с моего. Сычёв — дипломат: одной фразой отделил меня от Стрешнева, дал понять, что он понимает разницу, и при этом не произнёс ни одного слова, за которое можно было бы зацепиться.

— Ремонт ратуши — подождёт, — сказал я.

Сычёв перестал жевать.

— А Мельников-с?

— Мельников подождёт.

— А Тарас Лукич-с?

Гордеев. Вот он, главный вопрос. Не Мельников — Мельников нервный трус, который сделает то, что ему скажут. Гордеев — тот, кто стоит за Мельниковым, тот, кому полторы тысячи на ремонт ратуши — не ремонт, а дань. И если дань не поступит — Гордеев воспримет это как объявление войны.

— Тарас Лукич, — сказал я медленно, — переживёт. У него три трактира, четыре склада и пристань. Полторы тысячи для него — мелочь. А для города — это дамба. Дамба — это нижний город. Нижний город — это две тысячи человек. Две тысячи человек — это не мелочь. Даже для Тараса Лукича.

Сычёв снял пенсне. Протёр. Надел.

— Павел Андреевич-с, — сказал он, и голос его был тихим и серьёзным, каким я ещё не слышал, — дозвольте заметить-с. Вы правы. Дамба — важнее ратуши. Но Тарас Лукич… Тарас Лукич так не считает. И когда он узнает — а он узнает, Мельников побежит к нему сегодня же, — он будет… недоволен.

Недоволен. Сычёвский эвфемизм для «разъярён до потери рассудка».

— Я знаю, — сказал я. — Но дамба не ждёт. Паводок — через неделю. Может, через две. А Гордеев — потерпит.

Сычёв молчал. Потом — медленно, осторожно, как человек, который принимает решение, от которого зависит его карьера и, возможно, жизнь: