— Потому что городу нужны учителя, Пётр Фомич, — сказал я. — Больше, чем узники.

Краснов смотрел на меня — долго, не мигая, — и в его глазах, за очками и горячностью, я видел работу мысли. Он пытался понять — кто я. Купец, который вступился за ссыльного, — это не укладывалось ни в одну из его схем. Купцы — это Гордеев, это Мельников, это деньги и власть и равнодушие к тем, кто внизу. А тут — купец, который говорит «городу нужны учителя» и пишет поручительство. Это было за пределами его картины мира. И он — я видел — перестраивал эту картину. Прямо сейчас, у меня на глазах.

— Вы, — сказал он тихо, — необычный купец, Павел Андреевич.

— Возможно, — сказал я. И добавил — осторожно, потому что следующее нужно было сказать правильно: — Пётр Фомич, я прошу об одном. Не давайте им повода. Ни Кашину, ни губернии, ни кому бы то ни было. Никаких брошюр. Никаких кружков. Никаких «подозрительных лиц». Учите детей. Это — ваше дело. И это — важнее любой политики.

Краснов кивнул. Медленно.

— Я понял, — сказал он. — Я… обещаю. Но — позвольте мне сказать вам кое-что. Одну вещь.

— Говорите.

— Городу нужны не только учителя, Павел Андреевич. Городу нужны люди, которые не боятся. Вы — не боитесь. Это… дорогого стоит.

Он встал. Пожал мне руку — рукопожатие было крепким, неожиданно для его худобы, — и ушёл. Я смотрел ему вслед: маленькая фигура в заплатанном сюртуке, с учебником арифметики под мышкой, шагающая по коридору управы мимо трёх писарей, которые проводили его одинаково настороженными взглядами.

Досье:Краснов Пётр Фомич. 33 года. Ссыльный. Учитель. Идеалист — горячий, наивный в житейских делах, но искренний. Не террорист и никогда им не будет — не тот характер, не та порода. Верит в просвещение. Предан делу — педагогическому, не революционному. Благодарен — это ресурс. Опасность: горячность. Может вляпаться снова. Контролировать — мягко, через уважение. Потенциал: союзник в образовательных проектах. Воскресная школа — вот его место.

Третье, четвёртое, пятое апреля. Страстная неделя и Пасха.

Страстная — последняя неделя Великого поста, самая строгая, самая тихая, самая тёмная. Город замер: лавки торговали вполсилы, базар притих, на улицах — меньше народу. В соборе — службы каждый день, длинные, скорбные, с чтениями о Страстях Господних, которые я понимал смутно, но чувствовал — кожей, воздухом, вибрацией голоса Серафима — их тяжесть. Это была неделя, когда весь город жил одним ритмом — ритмом храма, ритмом колокола, ритмом ожидания, — и выпасть из этого ритма было невозможно. Даже для атеиста из двадцать первого века.