— Не вычудит, — сказал я.

— Не вычудит, — повторил Кашин, как будто пробуя слово на вкус. Потом положил мою бумагу в папку. — Отпущу под подписку. Завтра. Рапорт — напишу как есть, с поручительством. Но если он ещё раз, Павел Андреевич…

— Не будет, — сказал я. — Обещаю.

Кашин кивнул. Коротко. По-военному. Я встал. Он не протянул руки — не тот формат. Но когда я уходил, сказал — в спину, негромко:

— Вы, Павел Андреевич, странный стали. Не в обиду. Просто — странный. Раньше вы бы… не пришли.

— Раньше — много чего было, — сказал я. — Теперь — иначе.

Второго апреля, около полудня, Краснов пришёл в управу. Я увидел его в коридоре — маленький, в сюртуке с заплатами, с бородкой клинышком и очками, которые сидели криво, — и по тому, как он стоял у двери моего кабинета, сжимая в руках шапку, по тому, как нервные пальцы мяли её — правый, левый, правый, — я понял: он пришёл благодарить, и не знал, как.

— Пётр Фомич, — сказал я. — Заходите.

Он вошёл. Сел — на краешек стула, как садятся люди, привыкшие к тому, что их могут выгнать в любой момент. Поставил шапку на колени. Поправил очки — толстые стёкла блеснули.

Тридцать три года. Невысокий, худой — не жилистый, как Морозкин, а — тонкий, книжный, из тех людей, которые живут не в теле, а в голове. Лицо — бледное, нервное, подвижное. Глаза за стёклами — тёмные, горячие, с тем блеском, который бывает у идеалистов и у чахоточных, и я надеялся, что у Краснова — первое, а не второе. Руки — тонкие, с длинными пальцами, чернильными пятнами на указательном и среднем, — руки человека, который пишет больше, чем говорит.

— Павел Андреевич, — сказал он, и голос у него дрогнул, — я пришёл… я хотел…

— Не нужно, — сказал я. — Не за что.

— Нет, — сказал Краснов, и в голосе появилась твёрдость — горячая, идейная, — позвольте. Я два дня просидел в камере при полицейской части. Два дня. Это немного — я сидел и дольше, в Саратове, в семьдесят девятом, — но эти два дня были… Я думал — всё. Дальше. В Сибирь. Или хуже. И вдруг — выпустили. Кашин сказал: «Городской голова за вас поручился». Я не поверил. Павел Андреевич — поручился? За меня?

Пауза.

— Почему? — спросил он. Тихо. Просто. — Почему вы за меня вступились? Вы же — купец. Городской голова. Вам-то что за дело до ссыльного учителя, которого вы в глаза не видели?

Я видел его в глаза — вот сейчас, впервые. Маленький человек с большими глазами и заплатанным сюртуком. Учитель, который учит детей нижнего города складывать и вычитать — за двадцать рублей в месяц, под полицейским надзором, в городе, где его считают смутьяном и подозрительным элементом. И который — несмотря на всё это — попросил Кашина разрешить взять с собой в камеру учебник арифметики.