Я ходил на службы — каждый вечер. Стоял в первом ряду. Крестился вовремя — шпаргалка в рукаве работала, и я выучил её наизусть: на «Слава Отцу» — крест и поклон, на «Аллилуия» — крест, на возгласе «Святая святым» — земной поклон. Анна рядом — прямая, в чёрном платке, — и я видел: она больше не следит за моими руками. Привыкла. Или — решила, что отец научился. В любом случае — один экзамен сдан.

Четвёртого — Великая Суббота. Глафира готовила с утра — я слышал из кабинета: грохот посуды, запах ванили, запах теста. Кулич. Пасха — творожная, в специальной форме. Яйца — крашеные луковой шелухой, бурые, тёплые, лежащие в корзине, покрытой вышитым полотенцем. Анна и Дуняша помогали — впервые за неделю в доме звучал смех, тихий, осторожный, — как будто радоваться ещё рано, но уже можно готовиться.

Пасхальная ночь. Пятое апреля.

Преображенский собор — полный, битком, весь город, как и на траурном молебне месяц назад, — но атмосфера другая. Не скорбь — а ожидание. Свечи — сотни, тысячи, — и от них в храме было жарко, и золото иконостаса горело, и лица людей в этом свете были не восковыми, как тогда, а — живыми, тёплыми, ожидающими.

Крестный ход — вокруг собора, в темноте, с пением, с факелами, с колокольным звоном, от которого дрожала земля. Я шёл в процессии — рядом с Анной и Николаем, рядом с Аграфеной Тихоновной, рядом с Сычёвым (даже Сычёв, оказывается, ходит в церковь на Пасху), — и нёс свечу, и свеча горела, и ветер не гасил её, и это было — я удивился себе — красиво. По-настоящему красиво, без кавычек, без иронии. Темнота, огни, голоса, и колокол — тяжёлый, медный, гудящий, — и звёзды, мартовские, холодные, над куполами.

Потом — двери собора распахнулись, и Серафим — крупный, в белом праздничном облачении, с крестом в руке, — встал на паперти и произнёс:

— Христос воскресе!

И собор — весь, целиком, тысяча глоток, — ответил:

— Воистину воскресе!

И колокола загремели — все сразу, большие и малые, — и люди стали обниматься, и целоваться, и смеяться, и плакать, и я стоял посреди этого, и Анна рядом улыбалась — улыбалась! — впервые за всё время, и Николай тоже, и даже Аграфена Тихоновна, маленькая и прямая в своём вечном чёрном, — улыбалась.

Серафим подошёл ко мне — после литургии, в притворе, когда народ расходился, — и сказал:

— Христос воскресе, Павел Андреевич!

— Воистину воскресе, батюшка! — ответил я. Правильно. Без задержки. Без шпаргалки.

Серафим улыбнулся. Легчайшая улыбка — как трещина в камне, но — тёплая.

— Рад вас видеть, — сказал он. — Истинно рад. Вы нынче на Страстной каждый день были. Я заметил.