Вторая расписка — другая: «Получено от Ив. Петр. Козлова две тысячи (2 000) рублей в счёт условленного». Почерк — Стрешнева, тот же, что в дневнике. Никаких пояснений, что за «условленное». Но две тысячи рублей, полученные от какого-то Козлова без указания причины и спрятанные в тайник, — это не подарок на именины. Это пахнет.

Любовное письмо. Одно, на тонкой бумаге, убористым женским почерком, с московским почтовым штемпелем — дата нечёткая, что-то вроде ноября прошлого года:

«Милый Павел Андреевич, Серёженька совсем большой стал, бегает, шалит, вылитый вы. Я не прошу многого, вы знаете, но обещанные деньги так и не пришли, а жизнь в Москве нынче дорогая, и хозяйка грозится поднять плату за комнату…»

Подписи нет. Только — «Ваша К.»

Серёженька. Пять лет, если я правильно прикидываю по тону письма. Ребёнок — внебрачный, в Москве, у некой «К.», которая ждёт денег, которые не приходят. Ещё один скелет. Ещё одна расходная статья, о которой никто в этом доме не знает — или знает, но молчит.

И наконец — тонкая тетрадка, почти такая же, как дневник, но в другом переплёте — коричневом, без тиснения. Я раскрыл и увидел столбцы цифр: даты, суммы, пометки. «14 мая 79 — Мельн. — 600 ₽ — мощ. Торг. ул.» «3 авг. 79 — Мельн. — 450 ₽ — рем. ратуши». «11 нояб. 80 — Мельн. — 200 ₽ — мост.» Мельников. Суммы. Городские объекты. Это была вторая бухгалтерия — личная, теневая, учёт того, что поступало в карман Стрешнева мимо городской кассы.

Я закрыл тетрадку и положил обратно в ящик. Задвинул. Запер.

Итого: я в теле вора, должника и прелюбодея. У меня долг в восемь тысяч ростовщику, подозрительные две тысячи от неизвестного Козлова, внебрачный ребёнок в Москве и тетрадка с откатами, которая в руках прокурора превращается в приговор. Замечательный стартовый капитал. Прямо-таки инвестиционный портфель мечты — если мечтать о каторге.

Ладно. Разбираться с этим — потом. Сейчас мне нужно выйти на улицу и понять, где я вообще нахожусь, — потому что город из окна кабинета и город в реальности — это две большие разницы, а я не видел ещё ни одной улицы, ни одного лица, ни одного здания ближе чем в пятидесяти метрах.

Я вышел на крыльцо — и девятнадцатый век ударил меня в лицо. Физически.

Запах — первое, что накрыло: навоз — лошадиный, свежий, от дороги, — и печной дым — густой, берёзовый, из каждой трубы, — и речная сырость, тяжёлая, мартовская, — и ещё что-то кислое, гнилостное, от выгребной ямы где-то за углом, — и всё это вместе образовывало коктейль, от которого у современного человека начинают слезиться глаза. У меня — начали. Я моргнул, выдохнул, моргнул ещё раз — и заставил себя дышать.