Звуки: скрип колёс по мёрзлой грязи — тяжёлый, деревянный скрип, совсем не похожий на шорох автомобильных шин. Лай собак — не одной, а целого хора, перекликающегося через дворы. Где-то далеко — стук молотка, ритмичный, кузнечный. Крик разносчика: «Сби-тень го-рячий! Кому сбитню!» — нараспев, как ярмарочная песня. И снова — колокольный звон, мерный, неторопливый, из Преображенского собора на холме.

Виды. Соборная улица — а это, как я понял, главная улица верхнего города, и дом Стрешнева стоит на ней — была мощёной. Частично. Булыжник — неровный, с выбоинами, — покрывал середину проезжей части, а по краям начиналась грязь, мартовская снежная каша, бурая, рыхлая, в которой утопали деревянные мостки-тротуары. Дома — каменные и деревянные вперемешку: напротив — двухэтажный каменный с облезлой жёлтой штукатуркой, рядом — деревянный, почерневший от старости, с резными наличниками, а за ним — забор, и за забором видна крыша ещё одного дома, и дым, и чьё-то бельё на верёвке.

Люди. Мужик в тулупе, с лошадью — стоял у коновязи через дорогу и смотрел на меня. Баба в платке, с корзиной, прошла мимо — поклонилась: «Здравствуйте, Павел Андреич». Я кивнул. Двое мальчишек пробежали — босые, в марте, по снежной каше — и скрылись за углом.

У крыльца стояли дрожки — лёгкий экипаж на рессорах, с кожаным верхом, — и рядом с ними мужик в армяке и картузе держал под уздцы гнедую лошадь. Лошадь переступала с ноги на ногу, пар шёл из ноздрей.

— Куда изволите, Павел Андреевич? — спросил мужик, и по его тону я понял: он ждал. Давно ждал. Он каждое утро ждёт — это кучер.

— Ерофей? — я рискнул, вспомнив имя из дневника, где мелькало «Ерофей запрягал».

Кучер чуть наклонил голову — не удивился. Значит, угадал.

— Проедемся по городу, — сказал я. — Хочу… осмотреть.

Вот тут Ерофей удивился. Коротко, почти незаметно — но я поймал: движение бровей, чуть приоткрытый рот, быстро закрытый. Хозяин, который обычно ездит только по делам — к Гордееву, в управу, в собор, — вдруг хочет «осмотреть». Но кучер — не камердинер: его дело — везти, а не спрашивать.

— Как скажете, Павел Андреич.

Я сел в дрожки — и даже это оказалось приключением: нужно было шагнуть на подножку, ухватиться за поручень и плюхнуться на кожаное сиденье, а сиденье было жёстким и холодным, и рессоры скрипнули, и лошадь дёрнула, и мы поехали.

Бережанск. Уездный город на Волге. Двадцать пять тысяч жителей. Мой город — в том смысле, что я за него теперь отвечаю, и в том смысле, что деваться мне некуда.

Верхний город я осмотрел за час — потому что осматривать, строго говоря, было немного. Преображенский собор — белокаменный, пятиглавый, с колокольней, внушительный для уездного масштаба, — стоял на Соборной площади, и площадь была единственным мощёным пространством в городе, где булыжник лежал более-менее ровно. Рядом — городская управа, она же ратуша: двухэтажное каменное здание с облупленным фасадом и трещиной, которая шла от второго этажа до фундамента, — и трещина была старая, заделанная чем-то серым, и заделка уже сама трескалась. Гимназия — длинное одноэтажное здание с колоннами, претендующими на классицизм, но не дотягивающими. Гостиный двор — торговые ряды, сорок лавок под одной крышей, из которых — я посчитал — восемь стояли с заколоченными ставнями. Пусто.