Вебер приехал через сорок минут. Я слышал шаги — длинные, торопливые, не стрешневские, — и знакомый запах карболки, который вошёл в комнату раньше своего хозяина.

— Павел Андреевич.

Я открыл глаза. Серый сюртук. Длинное лошадиное лицо. Седые бакенбарды. Пенсне на цепочке. Карл Иванович Вебер был тем единственным человеком в Бережанске, чьё появление у моей постели могло меня по-настоящему утешить.

— Сядьте, — сказал он коротко. — Если можете.

Я сел. С трудом. Дыхание — короткое, рваное.

Вебер достал из саквояжа стетоскоп — деревянный, прямой, как маленькая трубка, — и приложил к моей груди. Послушал. Перешёл на спину. Послушал. Постучал пальцами по грудной клетке — старая, но точная техника перкуссии, которой пользовались до изобретения рентгена. Я сидел, кашлял, дышал по его команде.

— Бронхит, — сказал он наконец. — В острой форме. Слева — хрипы, в нижней доле. Если повезёт — переболеете дней десять и встанете. Если не повезёт — пневмония. И тогда — две недели в постели, и я ничего не гарантирую.

— А как сделать, чтобы повезло?

— Постельный режим. Полный. Без исключений. Тепло. Питьё горячее, обильное — чай с мёдом, малина, липовый цвет. Горчичники — на грудь и спину, два раза в день. Камфорное масло — растирать. И — никакой работы. Ни записок, ни управы, ни посетителей. Десять дней.

— Карл Иваныч, — сказал я, — десять дней — невозможно. У меня — паводок, восстановление, Цукерман, Гордеев…

— Павел Андреевич. — Вебер снял пенсне. Протёр. Надел. И посмотрел на меня прямо — теми серыми глазами, которые два месяца назад смотрели на меня в больнице, когда говорили «холерный котёл». — Вы — мой пациент. Я — ваш врач. И я говорю вам как врач: если вы встанете раньше срока, через две недели я буду вам читать молитву на исход души. Я этого не хочу. Я двадцать лет лечу людей в этом городе и впервые встретил городского голову, которого хочу сохранить. Поэтому — десять дней. Лежать. Молчать. Пить чай. Это — приказ.

Я молчал. Потом — кивнул.

— Хорошо, Карл Иванович. Десять дней.

— Восемь — если повезёт. Десять — если нет. Через сутки приду снова.

Он встал. У двери обернулся:

— И Павел Андреевич. Вы знаете, что вы сделали — вы и ваши люди — в эти три дня?

— Что?

— Вы спасли город. Не «город» в смысле здания. Город в смысле двух тысяч человек, которые сейчас сидят в гостином дворе и пьют чай вашей кухарки. Я тридцать лет хожу к больным, и я вам скажу: бывают вещи, которые делают человека — человеком. Это была одна из таких вещей.

И вышел.

Я лежал и думал: Карл Иванович Вебер только что сказал мне комплимент. Прямо. Без иронии. Без немецкой сдержанности. Это, наверное, единственный комплимент, который он сделал кому-то за последние двадцать лет — и его получил я. Я — Ракитин. Чужак из двадцать первого века, который провёл сорок шесть дней в чужом теле и которого только что назвали человеком.