Мешки — закупили у мещанина Кудряшова, у которого в лавке на Базарной площади был склад холщовой рогожи. Семьсот мешков, по три копейки. Двадцать один рубль. Кудряшов — тщедушный, угодливый, благодарный за крупный заказ — даже скинул копейку с каждых ста штук.

Песок — с берега выше по течению, версты три за городом, где была отмель. Подводы — четыре, по семь рублей в день каждая, на три дня. Восемьдесят четыре рубля.

Брёвна — подпорные, лиственничные, по полтора рубля штука. Двадцать штук — тридцать рублей. И — это было важно — не у Гордеева. Я нашёл их у мелкого торговца лесом, мещанина Афанасьева, на окраине города. Афанасьев услышал, что заказ — городской, и попытался поднять цену. Я попросил Сычёва принести ведомости его прошлогодних поставок и показал: «За такие же брёвна вы брали с купца Морозкина рубль двадцать. Будете брать с города по полтора — я закажу у Гурьяновых, у них дешевле». Афанасьев согласился на рубль двадцать пять. Я согласился. Полторы копейки экономии — мелочь, но принцип.

Гвозди, верёвки, инструмент — Сычёв подобрал у двух мелких лавочников за тридцать рублей.

Итого: на материалы и организацию — около двухсот рублей. Остальные шестьсот — на работу артели и непредвиденное.

Пятнадцатого утром Потапов вывел артель на дамбу. Я приехал лично — посмотреть, как начинается. Сорок мужиков, в армяках, в овчинных полушубках, с лопатами, кирками, верёвками. Потапов командовал — спокойно, без крика, как командуют люди, привыкшие к работе с тяжёлым делом. Старший Потап слушал, кивал, переводил приказы артели на свой грубый язык, понятный мужикам. Работа началась.

Я стоял на берегу и смотрел. Вода в Волге — серая, мутная, плотная — поднялась за ночь ещё на два вершка. Лёд унесло. Берег был чёрный, оголённый, в жирной апрельской грязи.

Дамба. Двести сажен гнилого дерева. И сорок мужиков с мешками.

Вечером того же дня — пятнадцатого, я уже собирался уходить из управы — в дверях появился Мельников.

Не в кабинете — в коридоре, у конторки писаря. Долговязый, нервный, в сюртуке, который висел на нём, как на вешалке, — он стоял и не решался войти. Сычёв увидел его, кашлянул, посмотрел на меня вопросительно. Я кивнул.

— Заходите, Пётр Ильич.

Мельников вошёл. Закрыл за собой дверь — слишком тщательно, как закрывают двери люди, у которых разговор не для чужих ушей. Сел. Не на стул для посетителей, а — на самый край, как Краснов в день своего освобождения.

— Павел Андреевич, — сказал он, и руки его не находили места: то на коленях, то на столе, то снова на коленях, — Тарас Лукич… недоволен. Очень недоволен. Я к вам — с поручением. Тарас Лукич просит передать… — он замялся, — … что ремонт ратуши — это деньги, обещанные ещё в феврале. Бумаги подписаны. Камень закуплен. Артель ждёт. И что отказ от исполнения обещанного — это…