В первых числах июля внезапно вызвали в УНКГБ на беседу. Беседовал незнакомый старший лейтенант — по тем временам аналог армейского майора.

Этот старлей-майор предложил девушке совершенно неожиданный вариант. Видимо уже тогда, в июле возникло опасение, что Брянск придется оставить. И начали готовить систему глубоко легендированного подполья.

Впрочем, чекист старался выражаться очень аккуратно:

— Вы же понимаете, — внушительно диктовал он, — нужно быть готовым ко всему. И если здесь окажутся немцы, как в Минске, как в Риге, нам надо быть готовыми. На всякий случай. Понимаете?

Сознательная советская девушка все поняла. И согласилась. Подписала бумаги. Старший лейтенант ГБ взял их, аккуратно положил в папку. И лишь тогда позволил себе улыбнуться:

— Вот с этого момента будем знакомы по-настоящему. Старший лейтенант Матвеев.

А ровно через три месяца он явился к ней на квартиру в таком виде, что не узнать: небритый, лохматый, в замызганном ватнике. Был угрюм и по роли, и по жизни — знал уже, что Брянск не удержать.

Так и сказал:

— Ну что, товарищ Шаталова, готовься. Все же сложилось по худшему пути. Не сильно этого хотелось, прямо скажу. Но что есть, то есть. Будем работать в немецком тылу. Первое задание тебе: ты особа образованная, такой самое место в городской управе.

— Где? — искренне удивилась Вера, непривычная к таким названиям.

Чекист сурово усмехнулся:

— Немцы свои органы местной власти создают. Из всякой сволочи. Везде этого отребья хватает, и здесь найдется, это точно. В общем, твоя задача туда устроиться. Ясно? Придется изображать немецкую болонку-собачонку. Противно, понимаю. Но такая наша служба. Легкого нам не обещано.

— Я знаю.

— Тогда работаем.

Он подробно объяснил, как держать связь. И вновь исчез на пару месяцев.

А Вера сумела устроиться в управу.

— Ну… — произнесла она, заметно прогибая себя, — наверное, ты догадываешься, почему взяли.

— За красоту, — сказал я утвердительно, без вопроса.

— В общем, да. Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Это факт.

Она помолчала. Затем сказала с заметным вызовом:

— О чем ты думаешь? Была ли этой самой? Была. Подстилкой. Не знаю, как справилась. Сперва сдохнуть хотелось. Думала: вот сейчас петлю сделаю и… Однако, привыкла. Как-то отключалась. Как будто не со мной, и ладно.

Наверное, в темноте ей это легче было говорить. А я и не думал осуждать ее. Кому, как не мне знать, что такое разведка-контрразведка.

Видимо, это было главное усилие, которое ей пришлось сделать над собой. Дальше пошло легче. Она рассказала, что в декабре сорок первого увидела условный знак на стене дома, и вскоре встретилась с Матвеевым.