Его лицо было бледным от боли, похоже, он крепко вывихнул левую руку при приземлении, возможно что-то еще. Он был в сознании, но взгляд был туманным от боли.

Увидев меня, он инстинктивно потянулся правой рукой к кобуре на поясе. Я резко отпрянул за дерево.

— Не стреляй, свои! — сипло крикнул я. — Мы свои!

Летчик замер, всматриваясь в меня, в мою потрепанную гражданскую одежду и винтовку за плечом.

— Кто… ты? — его голос был хриплым, без сил.

— Беженец. Из Загорья. — Я осторожно вышел из укрытия. — Ты советский летчик?

Он слабо кивнул:

— Старший лейтенант Кожухов. Сбит… утром… — Он сглотнул. — Воды…

Я дал ему попить из фляги. Пока он пил, в голове строился план.

— Где твой аэродром? Далеко?

Кожухов покачал головой, гримаса боли исказила его лицо.

— Не дойти… Нам не дойти… везде эти поганые черти. Когда летел видел: они и тут аэродром подскока начали обустраивать… километрах в пяти примерно отсюда… Там раньше наш был, вот они и используют. Полоса-то целая осталась. И самолетик ихний, «Шторьх», кажется, там видел. На краю полосы стоит. Связной такой, на длинных ногах.

«Полевой аэродром. „Шторьх“… Связной самолет… Садится на любом пятачке…»

Я перевел взгляд с лица летчика на его руку. А сможет ли?

— Бабушка! Катя! Ко мне, — тихо крикнул я, не отрывая взгляда от Кожухова. — Не шумите.

Пока они подходили, я начал оказывать помощь пострадавшему. Срезал несколько упругих веток с молодой березы, из вещмешка достал гимнастерку и ремень, снятые с одного из диверсантов. Стал нарезать из гимнастерки полосы, отбрасывая те части, что были в крови.

— Твоя рука, — сказал я летчику, опускаясь рядом. — Ее нужно зафиксировать. Будет неприятно, надо потерпеть.

Он кивнул, стиснув зубы. Его взгляд стал собраннее, в глазах появился интерес: кто этот странный пацан, который говорит и действует как опытный фельдшер?

Я работал быстро, почти на автомате. Память Михаила Суворова, забитая сотнями прочитанных книг и статей по выживанию, выдавала нужную информацию. Две лозы в качестве шины, плотно прижатые к руке выше и ниже локтя. Крепкие полосы ткани защитного цвета, фиксировали всю эту немудреную конструкцию. Я затягивал узлы, пока Кожухов не застонал, впиваясь пальцами здоровой руки в мох.

— Держись, старлей, — пробормотал я. — Сейчас самое страшное закончится. Повезло, что не сломал, а так, возможно, через пару недель и будет как новая. Будешь еще этой рукой девок обнимать!

Он улыбнулся сквозь боль:

— Откуда ты… это знаешь? — выдавил летчик. — Я будто в нашей санчасти побывал.

Я пожал плечами и ушел от ответа, завязывая последний узел. Шина была кривовата, но надежна. Рука была обездвижена, что предотвращало дальнейшие повреждения и немного снижало боль.