— Эмбриолог… он не увидел отмену в системе. Я не успела внести твои красные анализы, программа зависла, а он действовал по таймингу! — Маша всхлипывает, и каждое её слово я чувствую будто удар под дых. — Вера, он достал твой эмбрион. Твоя «снежинка» уже разморожена.

Мир вокруг меня замирает.

Звуки клиники исчезают, сливаясь в один звенящий вакуум.

Разморожена. Наша последняя клеточка. Наш единственный шанс.

Мой мозг эмбриолога автоматически выдает сухую, беспощадную статистику. Если сейчас заморозить эмбрион обратно, шанс, что он переживет повторную консервацию и выживет — меньше двадцати процентов. Скорее всего, он просто погибнет в пробирке. Кристаллы льда разорвут его изнутри.

А если сделать перенос прямо сейчас, в мою воспаленную из-за инфекции матку… Шанс на прикрепление мизерный. Пять, от силы десять процентов. Плюс колоссальный риск для моего собственного здоровья.

Но там, в чашке Петри, лежит не просто эмбрион. Там лежит мой ребенок. За которого я боролась пять лет.

— Готовь операционную! — хрипло, но абсолютно твердо чеканю я. — Я иду!

— Вера, стой! — кричит в трубку Маша. — Ты не понимаешь…

Я сбрасываю вызов.

Слабость? Какая к черту слабость. Внутри меня вспыхивает сверхновая.

Я срываюсь с места и бегу по коридору, не обращая внимания на удивленные взгляды пациентов и медсестер. Полы моего белого халата разлетаются в стороны.

Я не отдам им эту жизнь. Просто не отдам!

Я влетаю в кабинет Маши без стука.

Она сидит за столом, бледная как полотно, и дрожащими руками заполняет бланк. Мой взгляд цепляет страшные слова в шапке документа: «Акт на утилизацию / повторную криоконсервацию эмбриона».

— Порви это, — я подлетаю к столу и выхватываю ручку из её пальцев. — Делай перенос. Сейчас же.

Маша в шоке смотрит на меня, поправляя съехавшие очки. Она крутит пальцем у виска.

— Ты с ума сошла?! Вера, ты врач! Посмотри на свои анализы! У тебя воспалительный процесс! Я не могу пойти на это! Это нарушение всех протоколов!

— Это мой протокол, Сафронова! И это мой эмбрион! — мой голос звенит от напряжения. Я наклоняюсь над столом, опираясь на него обеими руками. — Я знаю все риски.

— Я не возьму тебя в операционную! Это подсудное дело! — Маша вскакивает, из ее глаз снова катятся слезы. — Если начнутся осложнения, клинику затаскают по судам, а меня лишат лицензии!

Я не трачу время на споры.

Я молча выдвигаю ящик её стола — я знаю, где лежат бланки. Достаю стандартную форму отказа от претензий. Беру ручку, которую только что выхватила у неё, и быстрым, размашистым почерком заполняю документ.