И вдруг меня осенило. Я встал, отложил фонарь и, взяв лист бумаги, набросал простейший регулятор тяги — крошечную заслонку, которую можно двигать рычажком. Такой механизм я когда-то видел в детстве на заводе, когда меня водил туда мой отец. Механизм регулировал поток воздуха в печах.

В конюшню вошел Кутузов. Бросил взгляд на схему.

— Что теперь, Гриша?

— Да вот. Чтобы пламя регулировать. А то коптит.

Он кивнул. Подумал.

— Твоя голова — это копилка. Только ты сам не знаешь, что в ней лежит. Но мне нравится: все по делу. Без лишнего.

Я снова промолчал. Мы оба понимали: дело не в лампе. Дело в том, что я что-то знал такое, чего не мог знать никто в этом веке. Что я обладал какими-то чудными знаниями, неподвластными разуму обывателя прежних веков. А он понимал — что идеи мои берутся отнюдь не из вещих снов. Не провидцем я был. Не волшебником.

Тогда кем я был в его единственном зрячем глазу?

* * *

На следующий день, уже к полудню, к дому подъехала пара — роскошные сани, шуба из серебристого соболя, шапка с белой лисой. Из них вышел сам Платон Зубов.

Своим появлением при дворе он был обязан хитрой лисе Николаю Ивановичу Салтыкову, у которого отец Зубова управлял поместьем.

Молодой конногвардейский ротмистр понравился стареющей, но пылкой императрице и в 1789 году, после Рымника, вошел в фавор. Двадцатипятилетний ротмистр Платон Зубов был в один день пожалован с великим Суворовым: Суворов за Рымникскую победу над турками — графом Рымникским, а Платон Зубов за «бескровную» победу во дворце — генерал-майором.

Зубов был небольшого роста стройный брюнет с злыми карими глазами. Я уже третий раз увидел всесильного графа вблизи, но предпочел опять скрыться за портьерой. Этот проходимец вровень не стоял с великим Потемкиным, о котором у меня сложилось приятное впечатление. После его внезапной кончины в пути, мы с хозяином горестно пребывали несколько дней в трауре. Вот потом-то и настали дни Зубова.

Без приглашения, без предупреждения, как и полагается фавориту, он вошел в прихожую, стряхнул с мехов снег, бросил лакею шапку и прошел прямо в гостиную.

— Простите за внезапность, Михаил Илларионович, — произнес он. — Я подумал, что вы не откажетесь от последнего слова. Ведь скоро дорога.

Кутузов поклонился. Вежливым жестом указал на кресло:

— Благодарю.

— Я всего на минуту.

Он сел, глядя в окно.

— Петербург провожает вас с почестями. Корабли уже готовы. Погода стоит славная. Двор — в ожидании. Вы ведь понимаете, насколько важна ваша миссия?

— Напомните, если я забыл, — отозвался Кутузов.

Зубов слегка усмехнулся: