— Собирать войско! — командовал он с утра свите. — Палить из единорогов! Вести каре, как водил великий Фридрих!

Во всем этом мне казалось, что наследник подражает некогда безумному Петру Третьему — у того тоже были солдаты, правда, оловянные. А Павел Петрович был помешан на всем прусском. Он боготворил прусского короля Фридриха, копировал его одежду, походку и даже посадку на лошади, но ездил хуже короля: робел. Свое гатчинское войско он обучал на старинный прусский лад. Солдаты роптали на букли, смазанные воском. Узкие мундиры мешали движениям. Весь стиль, введенный Потемкиным, был убран к чертям. Каждый въезжающий в гатчинские владения Павла словно попадал на другую планету. Все дороги перегораживали черно-красно-белые шлагбаумы. В полосатых будках окликали часовые:

— Кто едет?

— Куда?

— Откуда? Показать документ!

Там и сям торчали такие же полосатые дорожные столбы. Встречные солдаты резко отличались по виду от солдат русской армии: они носили смешные, точно крысиные хвосты, косички, громоздкие, нелепые треуголки и были одеты в тесные, неудобные прусские мундиры времен фельдмаршала Миниха.

Когда миновали первый заградительный шлагбаум, Гатчина встретила нас промозглой тишиной. Сквозь замерзшие ветви парков едва просматривались тусклые огни дворца. Было в этом всем что-то театральное, будто натянут занавес, и вот-вот начнется представление.

— Пожалуйте, барин, формуляр проезда, — перекрестили штыки караульные.

Кутузов сидел в карете, закутанный в шинель, временами бросая взгляд на окна дворца. Платов, нахохлившись, глядел в сторону. Иван Ильич перекладывал за пазухой письма и что-то шептал себе под нос. Я мерз. Протянул бумаги. Начальник караула посветил масляным фонарем. Сверился со списком. Увидев в глубине кареты регалии генерала, козырнув, пропустил.

— Гриша, — тихо сказал Кутузов, — запомни этот день. Сюда возвращаются нечасто. И неохотно. Как в дурной сон.

Карета подкатила к мрачному огромному зданию. Черные окна зияли провалами глазниц. На лестницу высыпала придворная челядь. Великий князь Павел Петрович ждал нас. Мы шли через анфилады комнат, почти пустых, в полумраке, и дворец казался музеем, забытым сторожем. Все тут было каким-то бутафорским на мой взгляд, ненастоящим. Как будто с чужого плеча: мундиры на вешалках, картины — фальшивые, лица у слуг — застывшие, деревянные. Тишина такая, что шаги отдавались у меня внутри гулким эхом.

Войдя в приемную, Кутузов не изменился в лице, но я заметил, как он сжал кулак.

— Михаил Ларионович! — Павел Петрович почти бросился к нему, — да вы загорелы! От крымского солнца или от северного ветра?