— В этом доме чего-то не хватает.

— Чего? — спросил я.

— Стены дышат не так. Как в старом погребе, где спрятано что-то мертвое.

Оставив меня в размышлениях, ушел к Ивану Ильичу. Когда Кутузов вышел из кабинета наследника, на улице уже темнело. Был задумчив. Я зашагал рядом.

— Гриша… — вдруг остановился он. — Ты чувствуешь, как сгущается тень?

— Где? Вокруг?

— В нас, — тихо ответил он. — Все ближе.

Я не знал, что сказать. На горизонте сверкнула молния. Вслед за ней не пришел гром. Лишь легкий холодок пробежал по спине.

— Мы уезжаем послезавтра, — сказал Кутузов. — В Константинополь. Там начнется настоящее.

— Вы ведь знаете, куда нас посылают?

— Знаю. Но одно дело — знать. Другое — войти в этот лабиринт. Там мы будем одни. Без флангов, без прикрытия. Помилуй бог, только ум и выдержка!

Я кивнул.

— А вы… не жалеете, что согласились?

— У меня нет времени жалеть. Есть только время действовать.

И тогда из-за поворота, где должна быть только пустая улица, шагнула фигура. Высокая, в темном. Лицо скрыто. И — прямо на нас.

Кутузов резко отступил в сторону.

— Назад, Гриша! Не сейчас.

Фигура остановилась. И развернулась. Без звука ушла в темноту.

— Кто это был? — прошептал я, взводя курок пистолета.

— Кто-то, кто придет еще. В самый последний день.

Кутузов смотрел вслед силуэту.

* * *

На следующий день, за завтраком в гатчинском дворце, Павел Петрович встретил Кутузова оживленной улыбкой:

— С дочерьми, Михаил Ларионович, я вас догнал. А вот с сыновьями — перегнал!

— Что ж поделать, ваше высочество, — развел руками Кутузов с притворной виновностью. — Не у всякого генерала хватает мужества и терпения вырастить целый полк у себя дома.

Великий князь поинтересовался здоровьем Екатерины Ильиничны и детей. Михаил Илларионович ответил сдержанно, поблагодарил за внимание. После чего выразил соболезнования по поводу кончины младшего брата Марии Федоровны — вюртембергского принца Фридриха, умершего прошлым летом в Галаце. Павел кивнул, задумчиво:

— А ведь Потемкин пережил его всего на пару месяцев… Был на отпевании. И вот что странно, Михаил Ларионович: вышел из церкви, а вместо кареты ему подали погребальную колесницу — ту самую, на которой Фридриха везли. Представьте себе! Потемкин в ужасе отшатнулся… А ведь он верил в эти знаки. Верил крепко, как старуха в иконы.

— Потемкина любили в армии. Признаться, вот мы с моим адъютантом Григорием, — кивнул мне в конец стола, — тоже были его почитателями. И Суворов уважал Светлейшего. Жаль, рано покинул нас. Но интриги, здесь за столом, я полагаю неуместны. Сейчас вместо Потемкина Платон Зубов всем заправляет во дворце вашей матушки.