— От собственной стыдливости, ваше высочество, — поклонился Кутузов. — Стал краснеть от каждого комплимента.

Павел усмехнулся, повел в кабинет. Платов и Иван Ильич остались ждать. Я — за генералом. При свете лампад павловское лицо было изможденным, но глаза — живыми, цепкими.

— Слышал, Михаил Ларионович, что вы теперь посол. Ну-ну. Сила духа — в умении молчать, когда лучше прокричать, — сказал он, будто сам себе.

Кутузов чуть кивнул.

— Григорий — мой адъютант, — представил меня. — Мозги у него острые. Иногда пугает.

— Что ж, — Павел смерил меня взглядом, — такие и нужны в наше время.

Рассмеялся. Я промолчал.

Потом мы прошлись по Гатчине. Павел показывал свои парадные шлагбаумы, солдат в нелепых треуголках. Вновь введенные косички и прусские мундиры, которые казались на них не одеждой, а насмешкой, вызвали и моего хозяина тоску по Потемкину. Все было слишком аккуратно. Чересчур прямолинейно. Чересчур правильно. Даже камни на дорогах — вымощены по циркулю.

— Строю войско, Михаил Ларионович, — говорил он с жаром. — По образцу, как у Фридриха. Вы ведь видали его? Славного моего кумира?

Кутузов едва заметно улыбнулся:

— Видал, ваше высочество. Он тогда чихал и ругался, потому что нюхал табак, а его мундир был весь в пятнах. И в дырках, где моль завелась.

— Но каков был полководец! — Павел всплеснул руками.

— Строг, холоден, расчетлив… и одинок, — тихо сказал Кутузов. — Уроки у него — дорогие. Но полезные.

Вернувшись к обеду из смотра солдат, свита Павла разместилась внутри пустой залы. Нас посадили за скромный стол. Мария Федоровна, мягкая, будто заботливая гувернантка, расспрашивала Кутузова о детях. Платов, хоть и не любил придворных церемоний, держался спокойно. Иван Ильич ел, как на поле — быстро, без шума.

И тут я впервые увидел капитана Аракчеева. Он сидел чуть поодаль, в тени, сгорбленный, как будто стеснялся своего роста. Уши у него торчали, нос был мясистый, и глаза… холодные, как лед на дне колодца.

— Это человек, умеющий носить панталоны, — сказал Павел, кивая на него.

Я не сразу понял, что это комплимент. Кутузов фыркнул.

— Присмотритесь к нему, Михаил Ларионович, — продолжил Павел, — с ним вы уж точно наведете порядок. Он муштру любит. Почти как я фалангу.

Аракчеев чавкал, дул на суп, ел с жадностью. Ложка так и мелькала в руке. Без салфетки, неряшливо. Казалось, он впитывал пищу вместе со звуками. Я не спускал с него глаз. Что-то было в нем… тревожное. Слишком бесстыдное для простого капитана.

После обеда Павел пригласил Кутузова в кабинет. Аракчеев льстиво проводил почетного гостя. Мы остались вдвоем с Иваном Ильичом. Тот налил себе чарку. Поболтал на весу. Пробормотал как бы про себя: