Я вздохнул. Когда вышли из зала, на коврах осталась легкая пыль.

— Она покидает эту бренную славную жизнь, — сказал Кутузов тихо, будто себе. — Но покидает так, как уходит солнце в дымке. Россия будет помнить ее через десятки веков.

Как он был прав в этот момент!

* * * * * *

Несколько месяцев пролетели в бесконечных визитах, разъездах, докладах и запросах. Кутузов принимал гостей, писал отчеты, рассказывал поклонникам истории о Стамбуле, а я с Иваном Ильичем бегал по зданиям Коллегии иностранных дел и Сената, заново вписываясь в ритм столичной жизни. Петербург оказался как ледяной омут — красивый, блестящий, но холодный. Он не прощал слабостей.

И вот однажды, выйдя с Иваном Ильичем из здания Казенной палаты, мы свернули на Миллионную, почти лоб в лоб столкнувшись с двумя фигурами, шедшими по направлению к Зимнему. Я сразу узнал их.

— Смотрите, Иван Ильич, — шепнул я вполголоса, — это он.

Говорухин, высокий, с вытянутым лицом, слегка прихрамывая, шагал рядом с низеньким, но ловким Дубининым. Оба были в дорожных кафтанах, лица — как маски: ничего не выражали, но в глазах было напряжение. Злость так и читалась на лицах. Заметив нас, Говорухин задержал взгляд на мне, будто хотел что-то сказать — но прошел мимо. Дубинин чуть скривил губы, как человек, у которого с языка сорвалась злая шутка, но тоже поспешил за майором.

Мы остановились. Иван Ильич бросил взгляд мне в лицо:

— Они за тобой следили, Григорий. Эти двое — змея и гадюка.

— Вы думаете, они заодно?

— Больше чем. Смотри, как идут. Уверенные. Что-то затевают.

В тот же вечер мы передали Кутузову нашу встречу. Он выслушал, не перебивая, а затем сказал:

— Понятно. Если так, это дело чести. Гришенька, уладим по-старому. Без писем и донесений.

Он написал записку. Наутро я передал ее Платову, которого встретил у Академии Наук. Матвей Иванович ничего не сказал, но вечером явился к нам сам. Вошел без стука, снял меховую шапку и, поставив саблю у двери, сказал:

— Место выбрано. За Нарвской заставой, на рассвете. Говорухин согласен. Его секундант — подпоручик Дубинин. Все по правилам. Ваша очередь назначить секунданта, господин адъютант.

Я встал. Не дрожали ни руки, ни колени. Все было решено.

— Иван Ильич будет моим секундантом.

Потом навалилось все сразу. События последних дней затмила смерть государыни. По принципу домино, эти события выстроились для меня и Довлатова в такой вот хронологический порядок:

…Дуэль, в общем-то, не принесла ни славы, ни утрат — только ясность. Мой выстрел был первым. Секунд-майор упал, но выжил. Я подошел, посмотрел в его глаза, полные боли и удивления. Он больше не шептал про бумаги, не вспоминал прежние обиды. Говорухин остался там — на снегу, в рытвине, где растекалась кровь вперемешку с его амбициями. С прошлым было покончено. Говорухина увезли в лазарет. Для меня он перестал существовать. Подпоручик Дубинин скрылся. Его не стали искать. Больше об этих мерзавцах я не слышал. Позднее до меня дойдут слухи, что Говорухин отбудет после лечения куда-то за Урал. Дубинина и след простынет. Через два года его найдут в подворотне убогого кабака, с перерезанным горлом. Очевидно, не только нам они оба доставляли неприятности. Глав жизни их для меня была закрыта. События с этой минуты после дуэли начали развиваться с поразительной быстротой. Матвей Иванович Платов с Иваном Ильичем поспешили в город. Там происходили волнения. Вернувшись следом за ними, я застал молчание. Ни звонков, ни шагов. Лишь глухой удар колокола с Петропавловки и дрожащий шепот на улицах.