— Государыня-матушка Екатерина скончалась в половине третьего пополудни, — объявил нам в прихожей заплаканный денщик Прохор.

— О, господи! — вырвалось у Платова.

— А Кутузов где? — тут же с порога надвинулся на денщика Иван Ильич.

— В Зимнем уже. Просил вас поспешить.

Прохор стал по-старчески причитать:

— Накануне собрания Совета, стало быть, наша матушка покинула сей мир, возносясь на небеса. Бабки судачат на рынках, что слуга нашел государыню без чувств, письмо так и не было дописано.

— Империя осталась на пороге, — перекрестился Платов.

Даже я, зная историю с высоты своего времени, признаться, был ошарашен. Эта чертова дуэль с двумя негодяями начисто выбила меня из колеи. Хоть и готов я был к смерти императрицы, но подготовка к поединку за последние несколько дней затмила весь мой рассудок. Хорошо, что обошлось без собственных ран.

Мы поспешили к дворцовой площади. Казалось, вся Россия оплакивала сейчас императрицу.

Как позднее рассказал мне второй адъютант Федор Ростопчин, Кутузов, узнав о ее кончине, не удивился. Он лишь прикрыл лицо ладонью. Расплакался. Скупо, по-мужски. Из здорового глаза выкатилась слеза. Вздохнул — и сказал:

— Все начинается сызнова. Россия-матушка отныне станет обескровленной. Слава великой женщине!

* * *

…На улицах слышались всхлипы. Купцы стояли с обнаженными головами. Старухи целовали иконки в холодных лавках. Гренадеры в караульных будках стояли как статуи, но я видел, как у них вздрагивали плечи — и совсем не от холода. В их лицах скорбела сама Россия. На Сенатской площади толпа собралась плотной стеной. Вся знать в черном трауре. Шубы, шляпы, меха — все тускло и неприметно, как велит протокол скорби. Кутузов стоял чуть в стороне, в свите покойной, с застывшим лицом, словно еще не верил. Лишь по морщине между бровей можно было понять — он уже знал, к чему все идет. Знал и я. История правления государыни отложилась в моей памяти еще со школьной скамьи.

— Не подведем память государыни-матушки, — тихо сказал мне Платов, приблизившись. От золотого гроба нас отделяли ряды караульных. — Время меняется, а человек должен оставаться, Гриша. Попомни мои слова, — вздохнул он.

Мы проводили тело государыни в Петропавловский собор. Вся процессия растянулась до глубокого вечера. Шли и шли. Заполонили улицы, кварталы, площади, набережную. Нева тоже прощалась с государыней. С кораблей салютовали залпами пушек. Церемония была суровой, сдержанной, почти без слов. Только всхлипывали придворные дамы, да плакал Фаворит. Зубов вышел в траурной мантии, с багровыми от бессонницы глазами. Когда подошел к массивному гробу, рухнул на колени, поцеловал холодную руку и, кажется, вымолвил: