Он возвратил из ссылки Радищева, но сделал это не потому, что разделял их вольнолюбивые убеждения, а только чтобы поступить вопреки воле покойной Екатерины. А еще, к удивлению всех, он никак не расправился с последним любовником матери Платоном Зубовым. Даже оставил его в прежней должности генерал-фельдцейхмейстера, несмотря на то, что Зубов ничего не смыслил в артиллерии.

Кроме того, Павел подарил Платону Зубову роскошно обставленный дом вместо его комнат в Зимнем дворце, которые тотчас же занял Аракчеев.

25 апреля 1797 года Павел короновался в Москве. Кутузов получил приглашение во дворец, но задержался ненадолго. Вернувшись, молча снял сюртук, прошел в кабинет и подозвал меня жестом.

— Не стану вдаваться в подробности, — сказал он, — но, похоже, Павел намерен расставить все по-новому. Старые связи ничего больше не значат. Все решает порядок, армейская выправка и лояльность. Он уже велел перепроверить реестры гвардии и приказал явиться всем, кто бывал у Зубова чаще, чем у исповеди.

Я молча кивнул. На душе было неспокойно, но не от страха — от ощущения, что прежний мир, с его интригами, притворной учтивостью и закулисной иерархией, ушел окончательно. Начиналась армия. Дворец превращался в казарму. Но мне это было даже по душе.

Павел, как выяснилось, был точен и неумолим. Уже к середине недели он подписал распоряжение о реорганизации офицерских училищ. В кадетский корпус стали поступать требования на предмет укрепления дисциплины и приведения учебных программ к «истинно германскому образцу».

— Видно, ты все же не зря приглядывался к инструментам, Гриша, — сказал мне Кутузов, когда я показал ему эскиз собственного приспособления для быстрой установки прицельной планки на мушкетон. — Такие вещи пригодятся не только в Петербурге. Отправь в арсенал, пусть там глянут.

— Да и в слесарной в Измайловском полку, думаю, смогут наладить.

Он одобрительно кивнул. Я чувствовал, как внутри нарастает прежняя легкость, та, с которой я работал у станка. Только теперь мой станок — государство.

Февральский Питер замерз. Фонари подмигивали желтыми слезами, арки обрастали снежными муфтами, лошади фыркали паром у парадных. Мы провожали Кутузова в Сенат — его ожидали слушания по новому положению о Финляндских крепостях. По дороге он шепнул:

— Если удержимся до весны — удержимся и до конца.

Полковник Резвой прислал письмо: его готовили к новому назначению — предположительно на юг. Говорил, что не привык к петербургским холодам, и с уважением отзывался о Павле: «Умен, но не прощает. Шаг влево — пулю в лоб. Такой человек может завоевать Европу или проиграть Россию».