А Петербург гудел, словно вставший на дыбы улей. Новая власть шагала широким сапогом по скрипучим мостовым, оставляя после себя грязь, слякоть, вмятины. Утром я вышел на Невский проспект и едва не потерялся — все, что еще вчера казалось привычным, вдруг изменилось. Лавки закрыты. Толпа колыхается морем неприкрытых голов. Чины в новых мундирах хлюпают каблуками по месиву жижи, не глядя по сторонам. Платов, повстречав меня у Литейного, шепнул:

— Чистка. Павел не тянет, а сразу метет. И по-бабски злопамятен.

Во дворце меня встретил Иван Ильич. Он уже успел переговорить с Кутузовым. Был мрачен с утра.

— Помнишь, Гриша… тех двоих? — произнес он, отводя глаза. — Майора Говорухина после лазарета сослали в Пермь, на инспекцию. Подальше. А вот Дубинин… Только что пришли слухи: его нашли в кабаке за Смоленским рынком. С ножом под ребром. Без кошеля, без чести. А ведь эти два паршивца могли сделать себе отличную карьеру при новом царе. Один бог знает, что случилось бы тогда с нами, братец.

Я ничего не сказал, сразу вспомнив, как до меня доходили слухи, что и тот и другой негодяй заслужили себе кару, каждый по-своему. Эти имена больше не вызывали во мне ничего, кроме холодной пустоты. Как обрывки дурного сна — тусклые, но липкие.

Во Дворцовой канцелярии теперь все было иначе. Павел редко звал к себе кого-либо дважды. Но Кутузов стал исключением. Его не только не тронули — напротив, назначили исполняющим обязанности генерал-губернатора столицы. За пару дней в кабинетах прибрали бумаги, повесили новые портреты, поставили круглые столы — по распоряжению императора.

— С сегодняшнего дня — только порядок, — молвил Павел на одном из первых военных советов. — Служба — не балаган, а государева лестница. Кто не держится — падает. Все, что было при моей матушке, искоренить до тла. Возвращаемся в строй, господа!

И, казалось, Кутузов почувствовал в этом ветер возможностей. В его глазах — впервые за все время после посольства — зажегся азарт. Не тот, что при дворе, а иной: чистый, рабочий, похожий на мой, когда я в своем времени размышлял у станка о механизмах.

И вот тут я решился…

Как-то вечером, уже после смены караулов и совещаний, мы остались наедине. Я постучал в дверь кабинета:

— Ваше превосходительство, можно слово?

Он кивнул. Но как преподнести ему задумку из моего времени? Нужен оригинальный подход, чтобы он не заподозрил моего внутреннего существования в теле Довлатова. Вещие сны или пророчества отпадают сразу. Шептание ангелов или наитие как у Ломоносова — тоже. Я ведь, формальным образом простой адъютант, а не гений. Подумав, решился: