Утром Кутузова вызвали во дворец. Я сопровождал как всегда, отстав на два шага. По коридорам шептались. В анфиладах стояли чужие. Те, кого мы не знали. Те, кого еще вчера не существовало в близком окружении.

Пришлось ожидать в зеркальной зале. Гул шагов отдавался эхом в пустых коридорах. Павел вошел без предупреждения — шаг быстрый, глаза навыкате, губы поджаты.

— Князь Голенищев-Кутузов? — бросил он, хотя, конечно, знал, с кем говорит.

— Слушаю Ваше Императорское Величество, — ответил Кутузов с холодной вежливостью.

— Вам поручена Голландия. Экспедиционный корпус. Все войска. Крепости. Порядок, отчеты — ко мне. Не к Зубову. Его больше нет.

Он говорил резко, словно отрубал лоскуты прошлого. Слова обрывались, как сабельный взмах.

— Приказы будут вам направляться не через Сенат, а напрямую. О Платоне Зубове рекомендую забыть.

Мой хозяин кивнул. Ни удивления, ни радости. Он понимал — за этой щедростью скрыт прицел. Если по существу, то Кутузов, на мой взгляд, успел войти в доверие бывшему фавориту. Иногда, оставаясь в гостях, даже варил ему кофе по утрам, за час до его пробуждения. Это выглядело в глазах прислуги неким кощунством. Я несколько раз оставался с ним во дворце Зубова. Видел все своими глазами. А теперь Зубова нет. Сейчас Кутузов склонился перед новым императором.

Павел пристально вгляделся в него, потом вдруг шагнул ближе.

— Вас хвалила матушка. Но вы служили ей. А я — другой. Вы мне верны, Михаил Илларионович?

— Я верен России, — тихо произнес Кутузов.

— Посмотрим, — сказал Павел. И вышел.

В последующие недели город менялся на глазах.

Новый правитель огромной России ненавидел роскошь и свободу суждений. Он пересажал комедиантов, закрыл несколько театров, запретил мужчинам носить фраки французского покроя. Любой нарушитель — к аресту. Фонари по ночам гасли, хотя при государыне они горели всегда до утра. Участились публичные порки, демонстративные высылки, новые уставы. Отныне в гвардии нельзя было не только курить, но даже иметь при себе табак. Кутузов, поморщившись, убрал табакерку в ящик. Я вспомнил о своей табакерке, подаренной мне еще князем Потемкиным.

— Куда мне ее, Михайло Ларионыч?

— Прохору отдай, — вздохнул хозяин. — Уж он сбережет до лучших времен.

* * *

Прошло время. До Голландии мы так и не доехали — приказом Павла нас вернули назад. Платов сопровождал нас в пути.

Сам Кутузов не жаловался. Наблюдал. Ждал. В парадных залах, где звучал немецкий акцент и шагали шпицрутенами наказанные, он держался в тени. Его фамилия больше не звучала с прежним весом — но и не исчезала. Он преподавал в Кадетском корпусе. На его занятиях стояла гробовая тишина.