…Прошло всего три дня. В Петербурге еще не смолкли траурные колокола, не остыл в морге труп убитого императора, а в малом зале Михайловского замка уже царил новый порядок. Александр Павлович, с лицом смертельно бледным, но держащим осанку, сидел в кресле, склонив голову. Братья Зубовы стояли по бокам, чуть в тени, а граф Панин и князь Пален маячили позади, за портьерами. Все напоминало закулисье театра, где спектакль еще не окончен, но роли уже расписаны для других.

Мы с Кутузовым вошли в зал с позволения охраны. Иван Ильич первым шагнул вперед, поклонился. Александр вздрогнул, на секунду, едва заметно. Михаил Илларионович молчал. Он не улыбался, как я заметил, не выражал ни скорби, ни сочувствия. Лишь встал, как стоял бы во время боевых действий — ровно, навытяжку. Не закрытый повязкой глаз смотрел прямо в лицо нового правителя.

— Ваша светлость, — тихо произнес Александр, — я счастлив, что вы остались.

— Я всегда там, где Россия, — спокойно ответил Кутузов. — И где ее можно удержать от падения.

Никто не ответил. И, пожалуй, это был самый честный момент за все пребывание при новом дворе.

На следующий день мы отправились на похороны. В воздухе висело что-то глухое, тоскливое. Говорили вполголоса. Звучало много: и «убили», и «грешный был», и даже «слава Богу». Придворные шли чинно, но уже обвешанные новыми орденами. Аракчеев, невесть откуда взявшийся, уже командовал как-то безапелляционно. Павел лежал с закрытыми глазами, но казалось — слышал все.

— А что теперь? — спросил я у Ивана Ильича, когда мы вышли на Неву.

— Теперь — Александр. Теперь Зубовы будут пробовать вернуться. Но не сразу. Подождут. Погреются. Понаблюдают, — он сплюнул под ноги.

— А мы?

— А мы, Григорий Николаевич, тоже пока обождем. Осмотримся. Что нам сулит новое правление? Но и про дела не будем забывать.

В последующие недели начался период невидимой войны. Александр, несмотря на юность, не был наивен. Он прекрасно понимал, кто и зачем приближался к его особе. Пален исчез первым — его отпустили «в отставку». Панин поседел в один вечер и ушел добровольно. А Зубовы — особенно Платон — вели себя так, будто не было ни заговоров, ни убийства, ни бессонных ночей накануне трагедии. Отвешивал поклоны, шутил с придворными.

— Набирает новую силу, — подметил перемены Иван Ильич.

Мой хозяин в эти дни был занят разбором скопившихся документов. Некоторые уже не имели действия. Я сжигал их в камине.

В один из дней мне пришла мысль. Я подал Михаилу Илларионовичу чертеж — простой, но интересный. Там была схема колесного домкрата, приспособленного для установки тяжелых орудий без использования команды из шести-семи человек. Идея родилась у меня еще в Константинополе, когда мы грузили ящики с посольскими дарами. Теперь, с инженерной проработкой, она выглядела вполне применимо.