Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…

* * *

После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.

— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.

— За Россию-матушку!

— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!

Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:

— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!

В ответ раздавалось:

— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!

Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.

Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.

Крепость Очаков была охвачена армией князя плотным кольцом.

Сам Очаков — с каменными башнями и батареями — стоял на крутом мысу, на берегу Черного моря с Днепровским лиманом. Волны накатывали на его каменистые стены, с которых глядели триста орудий. Перед старой крепостью тянулись рвы, волчьи ямы, начиненные минами.

Крепость была единственной надеждой турок. Крым, ставший русским, не давал им покоя. Турки считали, что Очаков поможет им вернуть утраченную славу Порты. Очаков запирал выход к морю из Днепровского лимана, у которого русские построили город Херсон.

И 13 августа 1787 года Турция объявила войну России.

Как писала Екатерина Вторая: «Дадим звону блистательной Порте!».

Потом была Кинбурнская баталия 1787 года. Это было одно из сражений, когда наши войска под командованием генерал-аншефа Суворова разбили турок на Кинбурнской косе. Первого октября мы высадились с крупным десантом. До этого турецкий флот в течение сентября 1787 года обстреливал Кинбурн и выявлял огневые точки наших войск. Во время высадки турок я сопровождал своего хозяина, когда он спешно направлялся к командующему. Суворов находился в церкви по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Он приказал не открывать ответный огонь и ждать пока высадятся все турецкие войска. Сам в это время продолжал слушать литургию. Спокойствие Суворова придало уверенности в себе русским воинам.