— На дворе-то маслом мазано! Во дворе-то барыня! На санях катать поеду, целовать устами буду!

На цепи водили медведя. Циркачи крутили сальто. Жонглировали горящими факелами, глотали огонь. Две цыганки, обвешанные кольцами, ходили по кругу с бубном, куда народ сыпал монеты.

Отовсюду раздавались назойливые зазывания разносчиков, пьяные и просто веселые выкрики, громыхания хлопушек, девичий визг и восторженный детский смех.

— А кому леденцов?

— А вот сюда, барин, пожалте! Отведайте медовухи крепленой!

— Звени монетой, бросай горстью! Не жалей!

Толпа, облепила балаганы. Желтые и черные дубленые кожухи барской челяди мешались с зелеными шинелями солдат и мелких чиновников. Разноцветными раскрасками пестрели бабьи платки. Тут же приплясывали на морозе оборванные нищие, клянча грош на пропитание. Слонялись опухшие пьяницы. Толпа голодных крестьян из далеких деревень ожидали выездов барских карет. В стороне от толпы, не смешиваясь с простым людом, стояли светские барыни.

Катя и Михаил Илларионович, не задумываясь, нырнули в пестрый, шумный людской хоровод.

Мне пришлось осадить двух выпивших солдат, не признавших Кутузова, так как он был в гражданской одежде. Катя все время норовила поправить повязку ему на глазу, но кавалер деликатно отстранил ее руку.

— Миша, у вас больной глаз не мерзнет? Позвольте, я согрею его рукавицей.

— Ох, право, не стоит, — отмахивался неуклюжий ухажер, а я скрывал улыбку.

— Как я люблю зрелища! — восхищалась общим весельем Катя.

Мы протискивались сквозь текучую, праздничную толпу. Повернули к шарманке. Перед ширмой кукольника толпились ребятишки и взрослые. Из-за ширмы слышался смех. Показался вязаный на руке Петрушка.

— Эй! Честный люд! Налетай, веселись. Молодой и старый народ, восхвали нашу государыню-матушку! Пей, гуляй, пляши до упаду!

Из другого угла ширмы появился музыкант со скрипкой в руке.

— Пойдем к качелям, — обернулась к Михаилу Илларионовичу Катя.

Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:

— Катенька, моя дорогая! Катенька!

Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:

— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?

— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.

Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.

— Люблю, Мишенька…

— Когда же обвенчаемся?

— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.

Качели остановились.

Надо было с небес спускаться на землю.