Михаил Илларионович смеялся над хитрой уловкой османцев:

— Не такой сей народ, чтобы руки вверх подымать. Им вера не позволяет сдаться в плен неверным. То есть нам с тобой, Гриша.

Я поддерживал в нем эту уверенность. Повлиять на ход событий я пока не решался. Сколько раз твердил себе: давай, человек двадцатого века, посоветуй — ведь ты знаешь из истории, чем все закончится. Но тут же обрывал сам себя: а «эффект бабочки»? Или хочешь вернуться в изменившийся мир, где вместо жены с дочкой тебя встретят мутанты? Или вообще постапокалипсис после третьей мировой войны? Кто его знает, чем обернется виток альтернативной истории, внедри я сейчас в войска разработки двадцатого века. Предложи я тому же Потемкину схему конструкции автомата или крупнокалиберной пушки — и ход истории пойдет совершенно иным витком развития. Об этом я уже размышлял не раз и не два. Пока подожду. Не время еще. К тому же я не военный конструктор, а простой мастер-станочник. Одним владением заводского станка тут дела не выйдет. Нужны техники-разработчики, материал, схемы, конвейерное производство. Буду постепенно продвигаться к намеченной цели — шаг за шагом, неуклонно.

А Потемкин меж тем пребывал в мрачном настроении духа: он уже ясно видел, что напрасно прождал лето и осень. Крепость была недоступна по-прежнему. По сторонам от нее на две с половиной версты, тянулись рвы, земляные валы, крестообразные заостренные колья. Колючая проволока еще не была придумана, вместо нее под землей турки закладывали фугасы. С моря крепость защищал форт, имея толстые стены. По количеству гарнизон был больше осаждающей армии. И хлеба внутри было больше. Очаков мог держаться еще много месяцев.

Ставка главнокомандующего поредела. Многие светские дамы, обитавшие в землянках, с наступлением холодов потянулись назад в Петербург. Дворцовые прихлебатели, видя, что Потемкин задерживает штурм, отбыли на телегах вместе с дамами.

Нерешительность Потемкина угнетала всех, в том числе и Кутузова. Мороз, стужа, ветер и голод прочно держали в цепях русскую армию. Дошло до того, что солдаты стали сравнивать обоюдное положение. Я часто прохаживался среди них. Слышал перепалки, беседы, гнев и недоумение. Армия роптала.

— Мы, братцы, хуже османа сейчас. Тот хоть в тепле сидит, плов ест с бараниной. А у нас каша без сала, хлеб как глина, и вина давно не дают.

— Околеть можно. Когда уж в штыки пойдем, ваше благородие? — обращались к Кутузову.

Михаил Илларионович мог ответить только пожатием плеч. Был бы Суворов, они вдвоем уже давно пошли бы на приступ. А мороз крепчал и крепчал. Пятого декабря он усилился до двадцати градусов. Денщик Прохор поутру доложил, что на завтра не осталось ни угля, ни дров. Пошел слух, что армии раздали последний хлеб. Варить кашу стало не из чего.