— Знаю, Гриша. Знаю и помню.

Землянка Потемкина оказалась настоящим подземным шатром, выкопанным солдатами в мерзлой земле. Как и предсказывал Иван Ильич, здесь все сверкало роскошью. Снаружи мерзлая осень, а внутри печи топили до одурения. Пришлось сразу скинуть меховые накидки. Главенствующие армейские персоны расположились за игорным столом. Резались в карты. Оглушительная музыка закладывала уши — мне сразу вспомнились мощные динамики моего века. Но тут и без них было громко.

При виде генерала, двое поднялись, остальные продолжали сидеть с картами в руках. Поклонились. Три танцовщицы крутили бедрами. Аромат свежих фруктов с букетом вина сразу проник в мои легкие. Кутузов направился к хозяину. Потемкин раскинул руки:

— А-а! Михаил Илларионович! С возвращением! Как здоровье?

Оба командира были одноглазыми — это я знал из истории. Потемкину когда-то выбили глаз братья Орловы, когда он еще не был фельдмаршалом. Попытался ухаживать за молодой Екатериной, а вышло, что надолго выбыл из строя. Теперь оба стояли, скосив один глаз на другого. И тот и тот — в повязках через щеку.

— Поздравляю, ваше превосходительство, — подошел кто-то из генералов.

Потом был ужин в честь возвращения Кутузова. Мне уделили место среди ординарцев и адъютантов. В общем-то, за столами все сводилось к одному: зимовать нам придется.

О чем беседовали полководцы, я не слышал. Поглощая великолепно обжаренную баранину, я вдруг вспомнил о супруге с дочкой. Боже! Казалось, как давно это было! И где? В моей прежней жизни? А была ли она? Все затмило мое новое существование в восемнадцатом веке. Замечу ли я, как вернусь назад? Заметит ли кто-то, что я отсутствовал там, в своем времени? Вернусь ли в ту же минуту, когда меня накрыл шторм? Выплыву ли? Не захлебнусь?

Усмехнувшись, я продолжил беседу с соседом. Стол ординарцев был лишь немного скромнее их начальников.

А потом я вспомнил Прасковью. Милую Прошу. Вспомнил не я, разумеется, а Григорий Довлатов. Я усмехнулся вторично. Может, мне уже пора научиться сходить с ума?

* * *

Все шло к тому, что зимовка была неизбежной. Мокрая, холодная осень сменилась ранней зимой. Солдаты страдали от слякоти, холода, навалившейся меланхолии. Температура опустилась ниже двадцати градусов. Дров не хватало — жгли тростник, конский помет, оглобли телег. В караулах замерзали до окоченения. Обмундирование стояло колом. Руки покрывались струпьями. Невозможно было отогреть жерла пушек, а ружья превращались в ледышки. Фельдмаршал Потемкин не решался на штурм, надеясь на какое-то чудо. Хитрые турки посылали перебежчиков, распространяя слухи, что гарнизон Очакова готов сдаться.