— Алла!

— Ура-а!

А кто был где — один бог разберет. Смешались в кучу каски, чалмы, киверы, шпаги. Сверкали искривленные сабли. Свистели пули. Грохотали раскаты взрывов. Конница давила пехоту. Ручьи крови заполняли рвы, где прежде стояла замерзшая вода. Михаил Илларионович вместе со мной очутился внутри турецкого ретраншемента. Егеря, пробивая штыками дорогу, продвигались все дальше: теперь уже не было холодно никому.

— Гриша! Хватай знамя, водрузи его на башне! — он остановился передохнуть: бежал слишком быстро, устал. Мороз и не думал уменьшаться, а со лба у него катил пот.

Турки защищали башню минарета особенно фанатично. Взяв десять егерей, я пробил себе дорогу, рубя шпагой вправо и влево. Солдаты кололи штыками, палили из ружей. Всюду валялись убитые, стонали раненые. К дверям минарета мы пробились сквозь горы трупов. Интересно, что все это время, пока две армии рубились друг с другом, с башни не переставал выть муэдзин, вещая над крепостью исламскую молитву. Защищали минарет с остервенением. Я вспорол живот фанатичному турку. Срубил половину руки второму. Всадил пулю третьему. Вокруг меня дрались наши солдаты. Пробились к площадке башни. Муэдзин спрятался в нише — его мы не тронули.

— Ур-ра-а!!! — разнеслось над крепостью вместо исламской молитвы. — Россия! Очаков наш!

Водрузив знамя, я глянул вниз. На земле валялись сотни трупов. Когда спустился назад и подбежал к Кутузову, он ужаснулся их непривычному виду. На сильном морозе кровь запеклась, как сургуч. А на лицах убитых застыла последняя страшная гримаса, в которой соединились боль, ужас, отчаяние. На лицах убитых были оскалы улыбок. Погибая, они восхваляли своего визиря.

В штурме участвовала вся армия Потемкина — рядовые и командиры. Бой перекинулся в самый город Очаков, в его тесные, узкие улочки. Враг был сломлен. Раздавлен. Избит. Но не сдавался. Здесь и там рвались мины. Гренадеры теряли много людей. Русские с еще большим рвением выбивали турок из переулков, улиц, домов. Штурм оказался более стремительным и яростным, чем можно было предполагать: он длился лишь час пятнадцать минут. Я засек это мысленно. После того, как было водружено знамя России, я неотлучно был подле начальника. Михаил Илларионович очищал с егерями последние дома на большой площади. Он командовал, стоя под той самой мечетью. От других батальонов подбегали с докладами ординарцы. Сюда же вели и турецких пленных. Развернули первые палатки. В кучу согнали женщин, детей, стариков. Рыночная площадь огласилась плачем и криком. Турецкие женщины визжали, кусались, не даваясь в руки русским солдатам. Иные фанатично вспарывали себе вены. Одна смуглая турчанка пронесла под платьем мину — там и взорвалась вместе с ней. Раненых пришлось относить к обозу. Кругом стояла суматоха, граничащая с паникой. Кутузов послал меня успокоить гражданских людей. Кое-как я объяснил им на пальцах, показывая жестами, что им не грозит никакой опасности.