Сколько это длилось — я не знаю. Мне кажется — час. Потапов потом сказал — два. Возможно. Время в таких ситуациях не имеет привычной меры.

Когда мы заколотили пролом — двадцатью семью мешками, по моему счёту, который вёлся механически, и потом подтверждённому Потаповым по тетрадке, — струя ослабла, потом замедлилась, потом — почти остановилась. Из-под нижнего ряда мешков ещё текло — но это была не струя, а сочение, которое можно было выдержать.

Я вылез на гребень. Сапожников — следом. Потап — третьим. Митрохин остался внизу, ещё подкладывал.

На гребне я сел. Не из бравады, а потому что ноги отказали окончательно. Сапожников сел рядом. Молчал. Кто-то — кажется, Скрябин — подал мне фляжку. Я взял. Открыл. Выпил. Это была водка — крепкая, обжигающая, — и я выпил её залпом, не чувствуя вкуса, потому что вкус был не нужен, нужно было только тепло.

— Спасибо, — сказал я Сапожникову. И Потапу. И Митрохину, который снизу смотрел вверх. — Спасибо.

Сапожников чуть наклонил голову. Не сказал ничего. Но в глазах — этих молодых глазах в морщинистом лице — было что-то, чего я не видел утром: уважение. Не к должности и не к власти, а к человеку, который полез в ледяную воду одновременно с ним.

Это стоило больше, чем все думские голосования.

Второй прорыв случился к вечеру.

Мы не успели. На центральном участке — там, где Потапов утром говорил: «может прорвать», — действительно прорвало. И на этот раз — серьёзно. Не одно бревно лопнуло, а — два соседних, и за ними просел земляной откос, и мешки посыпались внутрь, и через образовавшуюся брешь шириной в две сажени вода хлынула — уже не струёй, а — потоком.

Я был на месте через минуту. Потапов — раньше. Сапожников — одновременно со мной.

Поток. Серая, мутная, с пеной — Волга прорвалась через дамбу и пошла вниз, в нижний город, по той дороге, по которой ей не положено было идти. Мы стояли на гребне и смотрели, и ничего не могли сделать: для того, чтобы заколотить такую брешь, нужно было пятьдесят мешков и десять человек прямо в потоке, а никто из нас в этом потоке стоять не смог бы — даже минуту, потому что течение сбило бы с ног.

— Не успеем, Павел Андреич, — сказал Потапов. Глухо.

Я смотрел вниз — туда, куда пошла вода. С гребня было видно, как поток разлился по узким улицам нижнего города: сначала по тому, что было ниже всего, — переулок Глухой, вытянутый параллельно реке, — потом по Рыбацкой, потом — наискось — по нижней части Кузнечной слободки. Вода — серая, плотная, в пене — заполняла улицы за минуту, поднималась к крыльцам, к окнам первых этажей, и где-то уже плавали обломки: бочка, доска, чьё-то ведро.