Он замолчал. Смотрел на меня — серьёзно, без заискивания и без вызова, внимательно, как смотрят люди, для которых вопрос не праздный, а — инструмент понимания мира.

Я помолчал. Подумал — что сказать. Потом — сказал то, что было правдой в той мере, в какой правду можно было говорить человеку из этой эпохи:

— Пётр Фомич, я объясню — настолько, насколько могу. Я — не тот купец, к которому вы привыкли. Я прочитал больше, чем положено купцу первой гильдии, — у меня дома есть «Мёртвые души», я знаю, кто такой Карамзин и могу с натяжкой пересказать главу из Канта. Это я не к тому, чтобы хвастаться, — а к тому, чтобы вы понимали: у меня есть некоторая база, которой обычно у купечества нет. И вот эта база — говорит мне простую вещь: образование важнее предрассудков. Образованный учитель, даже если он «под надзором», полезнее для города, чем тридцать неграмотных детей, которые вырастут в безграмотных мещан. Это — практический расчёт. Арифметика. Если вычесть из города Краснова, город становится беднее на одного грамотного человека. А в Бережанске грамотных людей — можно посчитать на пальцах двух рук.

Краснов слушал — внимательно, не перебивая. В глазах — я видел — возникало что-то, что я назвал бы настороженным интересом.

— И это — всё?

— Нет. Есть второе. Я видел, что сделал с прошлым царствованием — убийство. Я видел, что сделал и делает с нынешним — Манифест о незыблемости. Я не хочу, чтобы этот город — мой город, за который я теперь отвечаю, — пошёл по той же дороге: озлобление, террор, репрессии, новое озлобление. Ваша арестованность, Пётр Фомич, — это звено в этой цепочке. Вас посадят — кто-то из ваших учеников, которым вы успели что-то объяснить, озлобится. Из этого озлобления — через десять, пятнадцать лет — вырастет новое поколение, которое будет кидать бомбы. Я не хочу это. И поэтому — если можно прервать цепочку, — я её прерываю. За свой счёт. Поручительством.

Краснов молчал. Потом — медленно — достал из кармана сюртука платок, протёр очки. Надел обратно. И посмотрел на меня прямо.

— Павел Андреевич, — сказал он тихо, — я не знаю, встречал ли я в жизни человека, который бы думал о политике так. Из тех, кого я знал, — одни говорили «всё сломать», другие говорили «ничего не менять». Вы говорите третье.

— Я говорю — «прерывать цепочку». Это не новая мысль, Пётр Фомич. Это — древняя мысль. Просто в России её редко применяют.

— Почему, как вы думаете?

Хороший вопрос. Для него — академический. Для меня, Ракитина, — ежедневный, прожитый в Нижнеярске через тринадцать лет административной работы.