— Я бы сказал, — медленно произнёс он, — что это — моя мечта. С самого Саратовского университета. Я мечтал об этом, когда ходил на лекции, когда читал Писарева, когда готовил доклады на кружке. «Школа для простых». Для тех, у кого нет денег на гимназию, нет времени на серьёзное образование, но кто хочет научиться хотя бы подписываться своим именем и читать «Жития святых» без подсказок батюшки. — Он перевёл дыхание. — И я бы сказал, Павел Андреевич, что вы — первый человек за всю мою сознательную жизнь, который предлагает мне это. Предлагает — не в теории, не в разговоре «эх, хорошо бы», а в практической плоскости. Давайте сделаем.

— Давайте сделаем.

— Но, Павел Андреевич… я — ссыльный. Я под надзором. Мне нельзя преподавать ничего, кроме того, что прямо разрешено моим полицейским предписанием. Я — учитель приходской школы по милости архиерея, который закрыл глаза на мой статус. Если я возьмусь за воскресную школу, даже безобидную — ко мне придёт Кашин. И скажет: «Пётр Фомич, опять вы за своё». И тогда — Сибирь. Точно.

— Пётр Фомич, — сказал я, — разрешение я беру на себя. Воскресная школа будет организована городской управой — под эгидой городского головы. Официально. С прошением к губернскому училищному совету. С обоснованием: «для повышения грамотности городского населения в целях улучшения городского хозяйства». Это — совершенно легальная формулировка. Под ней — никакой политики, только образование. И вы в этой школе — не ссыльный-учитель, а — «приглашённый преподаватель арифметики и чистописания». Официально, с ведома исправника и архиерея. Я возьму это на себя.

— Вы уверены, что разрешат?

— Не уверен. Но у меня есть шансы. Я могу попробовать. А вы — пока готовьтесь: продумайте программу, пообщайтесь с возможными учениками, посмотрите, что вам нужно — книги, грифельные доски, бумага. Составьте смету — скромную, пять — десять рублей в месяц на расходные материалы. Я найду.

Краснов молчал. Потом — снял очки. Протёр. Надел. Потом — и это меня удивило больше всего — встал, подошёл к окну, постоял у него, глядя на Соборную площадь. И когда вернулся к стулу, я увидел: у него дрожат руки. Не от страха. От волнения.

— Павел Андреевич, — сказал он, — я не понимаю, за что мне такая удача. Но я возьмусь. Я буду делать — так, как если бы это была последняя работа в моей жизни. Потому что — может быть, она и будет последняя. И если уж делать — то хорошо.

— Договорились, Пётр Фомич. Через неделю — снова сюда. Принесёте программу.

Он кивнул. Пожал мне руку — крепко, по-другому, чем в тот раз, когда приходил благодарить. Тогда — благодарность. Теперь — союзничество.