— В первый раз — просто так. Во второй — чтобы понять. В третий — чтобы запомнить.

— И что — понял?

Николай отложил ту книгу, которую читал сейчас (какой-то гимназический учебник), и посмотрел на меня — серьёзно, по-взрослому, тем взглядом, который я видел у него в ночь у костра на дамбе. И заговорил — не сразу, как говорят подростки, а — обдумывая каждое слово:

— Я понял, что в России — несправедливо. Что есть каторжники, которые не хуже других людей, — просто им не повезло. Что есть система, которая ломает этих людей. И что — это не случайность, а устройство. И — Достоевский это описывает без гнева. Как врач — болезнь. И от этого — страшнее.

— Да. Страшнее. Согласен.

— Папа, — сказал Николай, и в голосе у него появилось что-то твёрдое, — я не буду купцом.

Тихо. Просто. Без пафоса. Шестнадцать лет, гимназист, сын купца первой гильдии. И — «не буду купцом».

— А кем?

— Я не знаю пока. Может быть — юристом. Может быть — врачом, как Карл Иванович. Может быть — учителем, как…

— Как Залесский?

Он замолчал. Посмотрел на меня. Я выдержал его взгляд.

— Николай, давай поговорим про Залесского. Это — важно.

— Что?

— Расскажи мне про этого Залесского. Подробно. Как он преподаёт, что говорит, с кем общается.

Николай подумал. Собрался.

— Он — замечательный учитель. Латынь — знает лучше всех в гимназии. Греческий — тоже. Он не скучный, как Виктор Иваныч, который диктует спряжения и всё. Залесский — он читает с нами Плутарха, Цицерона, рассказывает про Древний Рим и Грецию не как про мёртвые языки, а как про живых людей, у которых были свои проблемы. Учит думать. Иногда — после уроков — собирает нас, кто хочет, и мы разбираем тексты, спорим, обсуждаем.

— Обсуждаете — тексты. Только тексты?

— Ну… — Николай посмотрел в сторону. — Иногда — и другое.

— Что другое?

— О России. О том, как она живёт. О крестьянах. О справедливости. О том, что в Европе — лучше: парламенты, законы, свобода. А у нас — всё по-старому. О том, что — изменится. Когда-нибудь.

— Кто — изменит?

— Мы. Те, кто знает и понимает.

Красные флажки. Не один — целый ряд. «Мы», которые «знают и понимают», которые «изменят» Россию, — это язык народнических кружков, я читал эти формулировки в десятке монографий. Залесский не просто даёт подросткам уроки латыни — он их вербует. Медленно, аккуратно, не в террор (террор — вопиюще), а — в «круг сочувствующих». И через два-три года — эти подростки будут в университете, и там Залесский или его товарищи подхватят их уже глубже.

Николай смотрел на меня. Ждал реакции.

— Николай, — сказал я, — я хочу, чтобы ты внимательно выслушал то, что я сейчас скажу.