Сычёв смотрел на меня. Долго. Потом — очень тихо сказал:

— Вы правы-с, Павел Андреевич. Это — местные. Но «местные» в нижнем городе — это… другой разговор.

— Это разговор с Сапожниковым.

— С Сапожниковым-с.

— Фёдор Игнатьич, у него — лавка скобяных товаров, верно? На Кузнечной?

— Да-с. В конце Кузнечной, у самой реки. Лавка — честно говоря, скорее для виду, чем для дела. Там торгуют, но основной оборот Ефима Захаровича — не в лавке.

— Я зайду туда завтра. Утром.

Сычёв осторожно сказал:

— Павел Андреевич, позвольте заметить: Сапожников — человек… не простой. Мы с ним на одной стороне во время паводка были, верно, — но это было стихийное бедствие, и у него самого интерес был. А в обычных делах — это… договариваться с ним — это договариваться с тем, у кого руки в том, с чем городской голова не должен иметь дела.

— Я знаю, Фёдор Игнатьич. Но выбор у меня небольшой. Или я договариваюсь с Сапожниковым, и кражи прекращаются. Или я не договариваюсь, и кражи продолжаются, и купцы начинают подавать прошения в губернию, и губерния присылает следователя, и весь нижний город Бережанска превращается в поле боя между полицией и мещанами. А этого я допустить не могу. Нижний город — это мой электорат. — Я поймал себя на слове и поправился: — Мои люди. Те, за кого я отвечаю.

Сычёв посмотрел на меня с тем тихим интересом, с которым он в последнее время смотрел на меня примерно раз в неделю. «Электорат» — слово, которое он у меня уже слышал (Вебер сказал его в больнице, Сычёв, видимо, потом услышал от Вебера), — явно вошло в его внутренний словарь.

— Понимаю-с, Павел Андреевич. Только — возьмите с собой человека. На всякий случай.

— Ерофея возьму. Он крепкий. И меня знает. И — молчит.

— Согласен-с.

Двадцать девятого мая, в четверг, к десяти утра я спустился в нижний город. Ерофей остался с дрожками у моста через Лесной овраг — дальше дрожки не проезжали, улицы Кузнечной слободки были узкие и немощёные, и после паводка ещё не до конца просохшие.

Я пошёл пешком. Сюртук у меня был не самый лучший — нарочно выбрал потёртый, чтобы меньше выделяться, — но всё равно на фоне нижнего города я был как ворона среди голубей. Меня узнавали. Мужики на Кузнечной снимали шапки и кланялись — не подобострастно, а — обычно, как кланяются уважаемому человеку, который делит с ними одну улицу хотя бы на минуту. Бабы — перекрестившись, пропускали. Один мальчишка лет десяти — рыжий, веснушчатый, в рваной рубахе — подбежал ко мне и сказал, с тем серьёзным видом, с каким дети в такой ситуации сообщают важную новость: