Гимназия стояла на Дворянской улице — двухэтажное каменное здание жёлтого цвета, с колоннами у входа (подражание петербургскому классицизму), с большим двором, огороженным решёткой. Мой приезд был деловой: я сказал Николаю за завтраком, что «хочу посмотреть, как учатся в гимназии, и познакомиться с учителями», — это было легко объяснимо, потому что городской голова имел право (и, по обычаю, обязанность, хотя прежний Стрешнев её не исполнял) посещать учебные заведения в своём ведомстве.

Директор гимназии — Аполлинарий Николаевич Крестовский, старик лет шестидесяти, с седыми бакенбардами и тем холодно-вежливым выражением лица, которое бывает у педагогов, проведших на службе тридцать лет и потерявших способность удивляться, — встретил меня у крыльца.

— Павел Андреевич, добро пожаловать. Редкость, редкость. Городской голова в наших стенах.

— Аполлинарий Николаевич, я давно собирался. Паводок, восстановление, — всё откладывал. Теперь — пришёл.

Мы прошли по коридорам — с тем особым запахом старых школ, который не меняется от века к веку: чернила, мел, детский пот, полированное дерево парт. Заглянули в три класса. В одном шёл урок истории (преподаватель — молодой, лет тридцати, бритый, усатый, рассказывал о Петре Великом), в другом — урок математики (старый учитель, ровесник директора), в третьем — пустом, потому что был перерыв, — я увидел Николая. Он сидел за партой с товарищем и что-то ему рисовал в тетради. Увидел меня — удивился, быстро спрятал тетрадь, поднялся. Я кивнул ему коротко, без слов, и пошёл дальше за директором.

— А латынь? — спросил я у Крестовского. — Кто у вас преподаёт латынь?

— Виктор Альбертович Залесский. Молодой, но очень способный педагог. Я его взял в прошлом году, из Петербурга. Некоторые считают, что он слишком «увлекается», но я ценю его за знания.

— Можно познакомиться? Мой сын его очень хвалит.

— Сейчас он должен быть в учительской, перерыв. Пройдёмте.

Мы пришли в учительскую — комнату с большим столом, стульями, самоваром, шкафом с бумагами. За столом сидели три преподавателя, пили чай, разговаривали. Один из них — я узнал сразу, ещё до того, как Крестовский его назвал.

Худой. Очень худой, почти болезненно. Бледный — с той болезненной бледностью, которая бывает у чахоточных и у долго не спавших. Длинные тёмные волосы — зачёсанные назад, на лбу выступала жилка. Глаза — большие, тёмные, лихорадочные, с тем характерным блеском, который бывает у идейных людей, у больных лихорадкой и у употребляющих крепкий чай вместо сна. Лет двадцать девять. Одет — аккуратно, но небогато.