Классический народоволец. Не террорист — такого не взяли бы в гимназию. А — пропагандист, из тех, кто работает с подростками и молодёжью, подталкивая их медленно, аккуратно, к «сочувствию». Именно такой тип я и ожидал увидеть.

— Виктор Альбертович, — сказал Крестовский, — познакомьтесь. Павел Андреевич Стрешнев, городской голова.

Залесский встал. Поклонился — коротко, неловко. Я видел, как в его лихорадочных тёмных глазах промелькнуло напряжение: он знал, что я отец Николая.

— Очень приятно, Павел Андреевич.

— Мне тоже, Виктор Альбертович.

Я протянул руку. Он пожал — рука у него была тонкая, холодная, с чуть влажными пальцами. Нервозность.

— Мой сын вас очень уважает, — сказал я ровно. — Говорит, что вы лучший преподаватель латыни в гимназии.

— Я… благодарю. Стараюсь.

— Виктор Альбертович, — я посмотрел на него прямо, — позвольте мне два слова наедине.

Крестовский деликатно отошёл в сторону, к другим преподавателям. Мы с Залесским остались у окна. Я говорил тихо, так, чтобы другие не слышали. Но отчётливо.

— Виктор Альбертович, мой сын Николай очень вас уважает. Ходит не только на ваши уроки, но и — как я понимаю — на дополнительные беседы после уроков. Где вы с учениками читаете Плутарха, Цицерона, обсуждаете античную литературу. Это — достойное занятие.

Он молчал.

— И я надеюсь, — продолжил я тем же ровным тоном, — что эти дополнительные беседы не дадут моему сыну повода для лишних волнений. Ни вам, ни ему. Я — отец. У меня к сыну большая привязанность. Я не хотел бы, чтобы что-то, даже самое благородное и самое бескорыстное, нарушило его юность. Вы понимаете, что я имею в виду, Виктор Альбертович?

Пауза. Долгая. Залесский смотрел на меня. Лихорадочные глаза — широко раскрыты. Бледное лицо — ещё бледнее.

— Что… вы имеете в виду, Павел Андреевич? — сказал он. Голос чуть дрожал.

— Виктор Альбертович, — сказал я и встретил его взгляд, — я думаю, вы знаете, что я имею в виду. Я не буду говорить конкретно. И я не буду — подчёркиваю это — никому докладывать о своих предположениях: ни исправнику, ни губернскому жандарму, ни кому бы то ни было. Я пришёл сюда не для того, чтобы нанести кому-то вред. Я пришёл, чтобы попросить вас об одном: если мой сын придёт к вам за чем-то, что выходит за рамки преподавания латыни, — пожалуйста, отклоните. Скажите ему, что это не его дело. Что для него ещё рано. Что если он захочет — потом, через пять-десять лет, когда будет в университете. А сейчас — пусть учит латынь. И читает Плутарха. Это — всё, о чём я прошу.

Я замолчал. Залесский — долго — молчал тоже. Я видел, как в нём борются эмоции: страх, гордость, идеологическое сопротивление, и — где-то глубоко — благодарность: потому что я сказал «не буду никому докладывать», и это означало, что он в безопасности на одну проверку больше.