Одевался я по-парадному — Прохор достал из шкафа то, что он назвал «присутственным сюртуком»: чёрный, суконный, строже повседневного, с тёмным жилетом и свежей сорочкой. Запонки я застегнул сам — пятая попытка за четыре дня, и наконец получилось с первого раза. Прохор одобрительно крякнул. Маленькая победа.

Ерофей ждал у крыльца с дрожками — как ждал, видимо, каждое утро, терпеливо, молча, в своём армяке и картузе.

— В управу, — сказал я.

Ерофей не удивился — это, в отличие от «прогулки по городу», было нормально. Мы поехали.

Городская управа Бережанска — она же ратуша, как её по старинке называли горожане — стояла на Соборной площади, в тридцати саженях от Преображенского собора. Я видел её вчера из дрожек: двухэтажное каменное здание с фасадом, который когда-то был жёлтым, а теперь стал цвета грязного песка, с облупившейся штукатуркой и трещиной, идущей от окна второго этажа до цоколя. Трещину заделали — серым, не в тон, — и заделка уже сама трескалась. Крыльцо — три каменные ступени, средняя выщерблена. Над входом — герб города: что-то с рекой и ладьёй, стёршееся до неразличимости.

Я поднялся по ступеням. Крыльцо скрипнуло — каменное крыльцо скрипнуть не может, значит, скрипнула деревянная площадка перед дверью. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медной ручкой, позеленевшей от времени.

Внутри пахло чернилами, плесенью и сушёными яблоками. Последний запах я тогда не идентифицировал — потом выяснил, что это Сычёв, который жевал сушёные яблоки непрерывно, как жвачку, и этот запах пропитал всё здание насквозь, от коридора до чердака.

Коридор: узкий, с низким потолком, побелённый известью, которая кое-где отставала хлопьями. Справа — дверь с табличкой «Канцелярия». Слева — лестница на второй этаж. Прямо — дверь в кабинет городского головы, и на ней — медная табличка: «Голова города Бережанска П. А. Стрешневъ».

Я заглянул в канцелярию. Три конторки — высокие, стоячие, из тёмного дерева, — и за каждой — писарь. Три человека, скребущие перьями по бумаге, с чернильными пятнами на пальцах и одинаковым выражением лица, которое я хорошо знал по нижнеярской администрации: «Мы здесь сидим, мы здесь пишем, и будем сидеть и писать при любой власти, потому что без нас ни один документ не будет оформлен, а без документов ничего не существует». Все трое подняли головы, увидели меня — и встали. Поклонились. Я кивнул и прошёл дальше.

Кабинет городского головы оказался комнатой примерно четыре на пять метров, с одним окном, выходящим на площадь. Стол — массивный, похожий на домашний, но побольше, — с зелёным сукном, чернильницей, стопкой бумаг. Портрет Александра II на стене — в траурной ленте, повешенной наскоро, криво. Шкаф с папками. Два стула для посетителей. И — карта. На стене, за стеклом, в деревянной раме: «Планъ уѣзднаго города Бережанска. 1863 годъ». Карта была старая, выцветшая, но читаемая — верхний город на холме, нижний город у реки, овраг между ними, пристань, слободки. Я уставился на неё и мысленно наложил то, что видел вчера из дрожек. Сошлось. Город за восемнадцать лет не вырос — или вырос так мало, что карта шестьдесят третьего года оставалась актуальной.