Романтика. Дурацкая, книжная, невозможная романтика.

Зелёный.

Я тронулся с перекрёстка, и в этот момент слева — фура. Огромная, белая, с логотипом какой-то транспортной компании, — летит на красный. Я увидел её, и всё внутри меня сказало: тормози, — но тело не успело, или успело, но поздно, или времени вообще не было — а был только свет фар, белый и безжалостный, и грохот, и звон стекла, и мой телефон, который вылетел из держателя и ударился о приборную панель, и руль, который я вцепился в него, как будто это могло что-то изменить, и потолок, который стал полом, или пол стал потолком, — и боль, короткая, яркая, как вспышка, — и тишина.

Я помню последнюю мысль — ясную, абсурдную, совершенно не ту, которая должна быть последней: «Трубу-то так и не починили».

И всё.

Темнота.

Часть I: Чужая шкураГлава 1: Пробуждение

1 марта 1881 г., утро

Боль.

Не та привычная боль, когда перебрал накануне и утром голова раскалывается тупым ватным гулом, — а другая, острая, злая, как будто кто-то вогнал мне в затылок раскалённый гвоздь и медленно проворачивает. Я попытался застонать и услышал чужой голос — хриплый, низкий, с каким-то горловым дребезжанием, которого у меня никогда не было. Попытался открыть глаза — веки тяжёлые, будто склеенные. Открыл.

Потолок.

Потолок белый, с лепниной — не советской, не евроремонтовской, а настоящей, полукруглой, с завитушками, с какими-то цветочными гирляндами по периметру, и одна из них отколота в углу, и на месте скола видна тёмная деревянная планка. Я уставился на эту лепнину, и первая мысль была совершенно идиотская: «Это не моя квартира». Потому что у меня потолки натяжные, белые, матовые, и никакой лепнины не было даже в лучшие годы.

Попытался сесть — и тело не послушалось. Не то чтобы не послушалось совсем — но оно было тяжёлое, грузное, каким мой организм никогда не был. Я весил семьдесят четыре килограмма при метре восемьдесят, бегал по утрам — когда было время, то есть примерно никогда, — и знал своё тело, как знаешь привычную мебель в тёмной комнате. А сейчас мебель кто-то переставил. Руки толще, живот — выпирает, плечи шире, и всё это какое-то не моё, чужое, неправильное, как костюм, надетый не на того человека.

Я поднял руки и посмотрел на них.

Руки были крупные. Широкие ладони, толстые пальцы, рыжеватые волоски на тыльной стороне, ногти — коротко стриженные, с жёлтым налётом. На левой ладони — шрам, старый, белёсый, — круглый, как от ожога. Перстень — серебряный, тяжёлый, на безымянном пальце правой руки, — и на перстне какая-то монограмма, которую я не мог разобрать.