Семнадцатого и восемнадцатого апреля я не был дома. Я был на дамбе.

Я организовал систему — ту самую, которой меня учили в Нижнеярске на курсах антикризисного управления, и которую я применял дважды: на пожаре в Заречном районе в две тысячи двадцатом и при прорыве теплотрассы зимой двадцать второго. Принцип простой: непрерывное наблюдение, фиксированные точки контроля, чёткое распределение ответственности, постоянная связь с центром.

Связь — здесь была через ноги: я расставил на дамбе и в управе пять «бегунков» — мальчишек из нижнего города, по полтиннику в день каждому, — которые с интервалом в час носили записки от Потапова ко мне и обратно. Записки — короткие: «Уровень два вершка. Артель работает. Происшествий нет». Или: «Уровень два с половиной. Левый фланг проседает. Нужны брёвна». Я читал и реагировал.

Контроль — каждые четыре часа замер уровня воды у столба. Потапов лично — он и его помощник, плотник Захар, — спускались, мерили, записывали в тетрадку. Тетрадку Потапов держал при себе, в нагрудном кармане армяка. К концу второго дня в ней было семнадцать строк:

16 апреля, полдень — 1 арш. 4 вершка

16 апреля, вечер — 1 арш. 6 вершков

17 апреля, утро — 1 арш. 8 вершков

17 апреля, полдень — 1 арш. 9 вершков

17 апреля, вечер — 1 арш. 10 вершков

…

К вечеру семнадцатого темп подъёма чуть замедлился. Потапов посмотрел на тетрадку, на столб, на небо — и сказал:

— Может, перевалит на полутора аршинах, Павел Андреич. Может, и не дойдёт до двух.

— А может, дойдёт, — сказал я. — И ещё прибавит.

— Может, — согласился Потапов. — Готовиться надо к худшему-с.

К худшему. Это была единственная философия, которой меня научила работа в коммунальном хозяйстве: всегда готовиться к худшему, потому что лучшее — само о себе позаботится.

Я нанял ещё пятнадцать человек. Не из артели — они были все из нижнего города, и я взял из верхнего: мещане, отставные солдаты, безработные с базара. По сорок копеек в день — меньше, чем Потап-старший платил своим, но я не торговался. Заплатил из городских денег. Сычёв морщился, но проводил по бухгалтерии как «временный наём чернорабочих». Записывал. Он стал записывать всё — каждую копейку, потому что после паводка будет проверка, и он не хотел, чтобы у нас были слабые места.

Восемнадцатого вечером, когда я приехал в управу — измученный, с грязными сапогами, с лицом, обветренным до красноты, — Сычёв встретил меня у крыльца с самоваром и кружкой.

— Чай-с, Павел Андреевич. Сладкий. С лимоном.

С лимоном. Лимон в Бережанске в апреле — это такая роскошь, что я даже не спросил, откуда. Просто сказал «спасибо» и выпил, обжигаясь. Сычёв стоял рядом.