Он тут же упал, свел руки на затылке.
Сопротивление продолжалось, но ясно было, что вот-вот сломим. Я слышал, как истошно орет Баранников:
— Сдавайтесь, суки! Сдавайтесь, если жить хотите! Руки вверх! Руки вверх, с-сука!
Грубо, но работает. Когда смерть вдруг рядом, ее лютый взгляд в глаза — тут дрогнешь. Знаю.
Враг сломался. Я увидел, как бандиты бросают оружие, поднимают руки. Бойцы с автоматами, уже не таясь, ходят в полный рост, сгоняют пленных в одно место:
— Туда марш! Стоять там! Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Стреляем без предупреждения!
Я шагнул к сдавшемуся, так и лежавшему с руками на затылке, не смея шевельнуться. Слегка пнул его в бок:
— Встать!
Он встал. Растерянное, напуганное лицо обычного крестьянского парня.
— Ну, — сурово сказал я, — угомонился?
— Д-да…
— Поговорим. Смотреть в глаза!
Глава 4
Парень пугливо уставился на меня белесо-голубыми глазами.
— Кто старший?
Он беззвучно шевелил губами — видимо, в душевном ступоре. Я грубовато помог ему:
— Ну! Чего молчишь? Проснись, бестолочь! Старший кто, я спрашиваю?
— Э-э-э… Кто?..
— Балбес! Кто главарь банды вашей⁈
— Я не знаю… У нас секретность… Клички одни, имен нет.
Так… Это точно наследие разведшколы, — подумал я. Чем меньше знать друг о друге, тем лучше.
— Ладно. Говори клички эти поганые.
А допрашиваемый вдруг очнулся:
— Так это… Это хозяин должен знать!
Я тут же вцепился в эти слова:
— Стоп! Хозяин хутора?
— Ну да.
— Где он?
— Э-э… Не знаю точно, но вроде был в доме.
— Вроде, в огороде… Ладно! Вали вон туда в точку сбора. Сержант! — окликнул я ближайшего бойца.
— Да, товарищ майор!
— Этого прими к задержанным.
— Есть! Давай туда, чучело, — сержант качнул стволом ППШ. — Быстрей копытами двигай!
А я поспешил в дом, минуя трупы.
Внутри, конечно, царил неописуемый разгром. Опаленные «фаустом» стены, пол, потолок, в хлам разнесенная мебель. И посреди этого хаоса, на невесть как уцелевшей лавке сидел немолодой седоватый человек с такой же бородой. Ссутулясь, невидящим взором глядя в пол. И поза, и взгляд выражали крайние безнадежность и отрешенность от мира.
Ясно, что это владелец хутора, и можно понять его запредельную апатию. Весь мир рухнул, жизнь кончена. Лучше всего бы при таких раскладах помереть, да ведь не дадут. И впереди тоска лагерей неведомо на сколько лет…
Мне, однако, сочувствовать ему было некогда. У меня свои заботы.
— Эй, борода, — окликнул я.
Он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми, почти бесцветными глазами. Взгляд был совсем пустой.
— Ну-ка возвращаемся в жизнь! Слушай меня.
Щетина нехотя раздвинулась в горькой усмешке: