Я достал удостоверение. И даже открыл.

— Майор Соколов Владимир Павлович. А это майор Прудников. Сознаете уже, отчего вашей шайкой занимается госбезопасность?

— Представления не имею.

Он постарался сказать это как можно равнодушнее, но я уловил, что он дрогнул.

— Врете, Осипов. Имеете вы представление. По крайней мере, догадываетесь. И начинаете понимать, чем эта история пахнет. А пахнет она стенкой. Опять думаете, что я вас пугаю? Ну, думайте. Мне все равно. А для вас эта тактика ошибочна. Пораскиньте мозгами. Это вы делать умеете.

Я говорил размеренно, спокойно, без эмоций. Естественно, отслеживая реакции допрашиваемого. И видел их так: неужели влип? Неужели всю цепочку размотали? Неужто все на поверхность вылезет⁈

И я решил пойти ва-банк.

— Даже не сомневайтесь, — сказал я. — И не надейтесь, что вас прикроют. Напротив, пойдете в связке по линии предательства. А это, как я сказал, уже очень сильно попахивает стенкой. Да, пожалуй, расклады могут быть разные, но в любом случае печальные. Двадцать лет лагерей — оно лучше? Вряд ли. Кем оттуда выйдете? Если выйдете, конечно. Бездомным одиноким стариком? С мыслью: лучше бы мне тогда, двадцать лет назад, пулю в голову поймать… Вот так.

Все это било в нужную точку души Осипова — не лишенной дарований, но мелкой и суетливой, не сумевшей разглядеть и понять главного в человеческих жизни и судьбе. Я угадал, что сейчас он начинает очень сильно жалеть себя. Несбывшийся талант! Жизнь прошла мимо! — обычное дело для таких натур.

Самое то. Сюда-то и надо подбросить дровишек.

— Вы курите, Валерий Дмитриевич?

Спрошено мягко, с сочувствующей интонацией.

Он криво осклабился:

— В левом ящике стола…

Я вытянул этот ящик — там яркая коробочка американских сигарет «Честерфилд».

— Красиво жили, Валерий Дмитриевич, — заметил я, вынув курево. — Есть у вас чувство прекрасного, чего не отнять, того не отнять. Алексей Петрович, распорядитесь пожалуйста: пусть наручники снимут.

Осипов жадно сделал несколько затяжек, глаза странно затуманились, словно хотели налиться слезой. Но как-то обошлось без этого.

— Да, — вздохнул он. — Вот так и повторишь вслед за покойником: жизнь моя, иль ты приснилась мне… А ведь я видел его лично, своими глазами. Своими ушами слышал.

— Есенина?

— Сергея Александрыча собственной персоной. В «Стойле Пегаса», на Тверской, ныне улица Горького.

Он умолк, подымил, пусто глядя в стену. Невесело рассмеялся:

— Теперь так странно это вспоминать. Как будто сон какой. То ли было, то ли нет…

Хотелось сказать: ну и кто виноват? Жизнь не должна быть сном, жизнь должна быть работой и победой. А ты жил призраком среди людей. Обидно? Обижайся на себя.