Мы шли по почти неосвещённой улице. Асфальт был мокрым после дождя, воздух становился морозным. Скоро выпадет снег, наступит суровое время для меня. Я не забрала свой теплый пуховик от матери. И вдруг подумала: а может, стоит забрать оставшиеся вещи? Всё-таки они мои. Да и мать успокою, мол, выжила и без неё. Знаю, мы поругаемся, но это лучше, чем я буду мёрзнуть зимой в своей кожанке.
Нам дорогу перебежала кошка. Не чёрная, полосатая. Я проводила её грустным взглядом.
– Всё будет хорошо, – сказал Миша. – Чёрные полосы есть у всех людей, но ведь рано или поздно они принимают серые оттенки, а там, где серый, будет и белый.
Я рассмеялась.
– Ты прямо философ.
– Ничего общего с философией, – скромно улыбнулся он в ответ. – Просто хочу приободрить.
– Я не знаю, как многие люди выживают на одну зарплату. Сейчас я думаю о своём будущем заработке. 65000 как будто бы много на первый взгляд. А начинаю подсчитывать… заплатить за жильё, отложить на универ, купить то и это, ну, необходимое, кушать весь месяц, а ещё ведь… – я резко замолчала. Чуть не проговорилась.
– А ещё что?
– Вдруг заболею. Лекарства, больница… сам понимаешь.
– Здоровье – на первом месте. Не забывай, что будешь получать чаевые, а это карманные деньги. Ты справишься. Если тебе интересно моё мнение, то на мой взгляд, ты очень целеустремлённая девушка, несмотря на то, что выросла рядом с богатой мамой и никогда ни в чём не нуждалась. А ещё смелая, – тихо добавил он и замолк.
На самом деле Галя на свой страх и риск сделала добрейшее дело. И если Ленка всю дорогу твердила мне, что я буду теперь разгуливать в дублёнке от Брунелло Кучинелли за 101000 рублей, то ошибалась насчёт моей солидарности. Дубленка на самом деле тёплая, с благородной матовостью натуральной овчины. Шерсть цвета топлёного молока – текстура, которую хочется тронуть пальцами. Но не мне.
Достаточно было одной мысли, что эту вещь носила Борисова, и появлялось желание выбросить её в мусорный бак.
Но я же не так глупа.
С вещами моей мамаши я пришла к папе. Лена была со мной, но идеи моей не поддерживала, поэтому первая крикнула:
– Игнатий Александрович! Не делайте этого!
– Лен, пожалуйста, – попросила я с нажимом. Та хлопнула себя по лбу, понимая, что бессмысленно бороться с моими намерениями. Тогда я повернулась к растерянному папе и сказала, показывая содержимое пакета: – Эти вещи надо продать.
Лена не понимала главного – мне не нужно сейчас богато одеваться. Скоро у меня вырастит живот, и для чего мне эта дубленка? Я куплю себе свободный пуховик, обычные сапоги без каблука. На каблуках мне всё равно в гололёд опасно было ходить. Папа имел хорошие связи, и за два дня продал дублёнку за 85000, а сапоги, которые мать приобрела за 212000, папа продал за 140000. То есть, к следующим выходным у меня появился довольно хороший пуховик и сапожки. А ещё я купила вязаную шапку с помпоном и варежки.