— Но ничего, ничего, — поспешил сказать он. — Справимся!

И мы пошли.

Я сразу же ощутил — что такое идти без Игната Кузьмича. Старик был словно нитью, струной, соединяющей всю команду. Все, сами того не замечая, подчинялись его темпу, его опыту, неслись сквозь лес как стрела, как единая машина. Михалыч, бесспорно, сильный спец во взрывотехнике, но такими талантами, как покойный Иванов, не обладал. Хотя дорогу через лес к деревне знал, шли мы уверенно, не плутали. Но просто шли и шли. А с Кузьмичом, казалось, прямо пространство-время вокруг менялось, по теории Эйнштейна.

Впрочем, и без того дошли без приключений. Вышли к берегу реки. День был солнечный, но не жаркий. И вода в Судоме была уже по-осеннему прозрачна.

— Этот черт, — объяснил Воронов про браконьера Парамонова, — и живет-то на отшибе. Ну, это нам как раз на руку. Пошли, вот так пройдем опушкой, в аккурат к его избенке и выйдем. Сейчас-то ему, подлецу, раздолье без Советской-то власти! Если жив, конечно…

Парамонов оказался жив. Более тот, мы сразу увидели его. Щуплый сильно небритый мужичонка с брезгливой миной бродил по заросшему сорняком огороду, что-то высматривая. Одет был в самую дрянную дрянь.

— Он, — шепотом засмеялся Воронов. — Он самый, жив курилка… Ну, пошли, навестим.

И зашагал первым. За ним Ваня с Мишей. Мы с Рексом замыкали процессию.

«Что чувствуешь, брат?» — спросил я.

«Плохой человек, — сурово ответил пес. — Вон тот, который за забором. Боится».

«Ну, сейчас это дело обычное», — возразил было я.

«Нет, — убежденно ответил Рекс. — Это не то. Он так боится, как будто что-то плохое сделал. Будто бы виноват. Понимаешь, хозяин?»

«Хм, — я немного озадачился, — ну, посмотрим».

И огород, и плетень, и дом — все это было у браконьера в высшей степени запустения. Не хозяин. И сам как прореха на человечестве.

Но слух у него был отменный. Видать, лесной знаток он был не хуже Кузьмича. Мы старались идти бесшумно — и вроде бы получалось, но он услыхал. И обернулся резко, как волк.

— Здорово, Прохор! — негромко окликнул Михалыч. — Узнал?

На щетинистой роже мелькнул страх, глазки блудливо метнулись туда-сюда, но тут же Парамонов постарался изобразить радостную улыбку. Вышло плохо — как у подсудимого, который хочет разжалобить судью.

— Здра… Никак Василь Михалыч? Сколько лет, сколько зим…

— Он самый. И не один, как видишь. С боевыми товарищами. А ты чего так испугался? Рыбоохраны теперь нету.

— Я? Да нет, наоборот. Чего мне пугаться? Вы же партизаны теперь? Свои, советские… Так я рад!

Воронов скептически хмыкнул, и я его понял. Что-то радости не видно.